— Юля, ты с ума сошла, — сказала моя подруга, когда я рассказала о покупке.

— Ты даже гвоздь не забьёшь. Что ты будешь там делать?
— Слушать, как гудит печь, — ответила я. — И заварить мяту. Без графика, без людей.
Всё было именно так, как я мечтала. Сначала. Вокруг — только лес, гудящие вдалеке поля, ветер в трубах. Никаких соседей, никакой мобильной связи. По ночам я грела ноги об кирпичи у печки, днём сажала рассаду и пила чай с мёдом, уткнувшись в книги. А ещё — спала. Много. Без снов.
Первые недели тишина была как тёплая плёнка — накрывала, успокаивала. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Я поставила автоответ на почту и перестала смотреть в календарь.
А потом пришёл он.
Не буквально — не вломился, не позвонил в дверь. Просто появился.
Однажды я вышла утром во двор и увидела аккуратно сложенные дрова у сарая. Чистые, подсушенные. Сверху лежала записка: «На растопку. Алексей. Если что — я за пасекой». Без номера, без фамильярности.
Я, конечно, напряглась. Кто он? Почему решил, что может просто взять и прийти? Но на следующий день, когда у меня выбило пробки, и я стояла посреди кухни с фонариком, именно он — в промокшем дождевике — зашёл и молча всё починил.
— Подвёл кабель, если что — вон там щиток, — сказал, указывая на угол.
— Спасибо… но вы не должны были…
— Я ничего не должен, — пожал он плечами. — Просто видел, что у вас темно.
И ушёл.
Я смотрела ему вслед и думала: странный. Высокий, плечистый, с аккуратной бородой. Не похоже, чтобы пил или шлялся — от него пахло дымом, мёдом и ещё чем-то свежим, как от леса. Он не улыбался, но и не был мрачным. Просто… тихим.
Потом я узнала, что он живёт на соседнем участке, за ручьём. Ходит туда по мосткам, которые сам же и починил. На своей пасеке собирает мёд, зимой делает деревянные рамки, летом косит траву вручную.
Он не навязывался. Иногда оставлял на заборе у моей калитки что-то полезное: банку прополиса, подставку под рассаду, веник из пижмы. Всегда — с короткой запиской. Я даже начала их собирать. Хранила в коробке из-под печенья.
— Вам бы телефон завести, — как-то сказала я, когда мы случайно встретились у магазина. — Мало ли что.
— Зачем? — удивился он. — Я никуда не спешу.
Я улыбнулась, но внутри вдруг кольнуло. Это было так… не по-моему. Я же всю жизнь спешила — за дедлайнами, за сессиями, за кем-то, кто, как потом выяснялось, и не ждал вовсе.
А Алексей… просто был. Не требовал. Не звал. Но появлялся рядом, когда было нужно.
Потом пришла весна. В доме стало светло, и запах дыма в печи сменился ароматом молодой травы. Я всё больше сидела на веранде, рисовала цветы, пробовала снова что-то придумывать для себя. И ловила себя на том, что жду. Не событий — его шагов. Шуршания корзины за забором. Тени, проходящей у окон.
Но он всё так же не торопился приближаться.
И я — не торопилась пускать.
Хотя сама себе уже не верила.
Я знала людей. Слишком хорошо знала. За двадцать лет работы дизайнером научилась считывать по голосу, по запятой в письме. Люди часто хотели «всего и сразу», требовали, дергали, а потом исчезали, стоило только перестать угадывать их желания. От этого — моя усталость. От этого — дом, где никого.
Алексей был другим. В нём не было этой липкой потребности в ответе. И всё же — он становился частью моей жизни, как будто случайно, по краю. Не требуя — но напоминая о себе. Иногда я даже не замечала, как жду его.
В начале апреля он принёс ящик для рассады. Сделан был основательно: гладкие доски, выточенные ручки. На донышке была надпись — выжженная аккуратной рукой: «Для весны». Без подписи. Но я знала — он.
Потом была неделя, когда я его не видела. Я специально выходила во двор подолгу, возилась в земле, вешала бельё, хотя и могла сушить в доме. Искала глазами — никого. Отмахивалась от себя: «Ну и что? У человека своя жизнь. Ты сюда зачем приехала? Не за новыми привязанностями».
Но как-то утром, выйдя на крыльцо с кружкой, я увидела его: стоял у забора, в резиновых сапогах, с банкой мёда в руке. Просто ждал, не звенел калиткой.
— Можно? — спросил он.
— Конечно, — я растерялась. — Что-то случилось?
— Да нет, — он подошёл, протянул банку. — Липа. Самое то от бессонницы.
— Спасибо, — сказала я, но не взяла. — Алексей… зачем вы это делаете?
— Что?
— Всё это… мёд, дрова, ящик. Вы ведь меня почти не знаете.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
— А если бы знал — должен был бы перестать?
И смотрел так, без упрёка. Без улыбки. Просто внимательно. Я не знала, что ответить. Пожалуй, в тот момент я поняла: он уже знает. Всё. Как я закрываюсь. Как боюсь доверять. Как притворяюсь, будто одиночество — мой выбор, а не защитная броня. Но он не лез. Не разбивал.
Он просто пошёл прочь, оставив мёд на перилах.
После этого я долго не могла заснуть.
А на следующий день — дождь. Тот самый, затяжной весенний, когда небо нависает, как мокрое одеяло. Я сидела у окна, смотрела на тонкие струйки воды по стеклу и впервые за долгое время хотела… чего-то. Не нового проекта. Не вдохновения. Просто — чтобы он снова прошёл мимо. Молчаливый, но свой.
И он шёл. Под каплями, в той же куртке, в сапогах, с корзиной за спиной. Он обернулся — и я подняла руку. Машинально. Не думала. Просто… захотелось.
Неделя пролетела, как в тумане. Я увлеклась: впервые за долгое время села за акварель, нарисовала открытки с травами. Просто для себя. И снова стала вставать рано — чтобы успеть сварить кофе, пока воздух ещё с запахом росы.
Я даже не сразу заметила, что Алексея нет.
Сначала — день. Потом два. Потом три. Я не паниковала. Ну… пасека, дела, может, уехал. Но в груди всё плотнее оседало что-то невидимое. Тревога — не за себя.
На пятый день я подошла к его калитке. Постучала. Тишина. Обошла дом — окна закрыты, ни звука, ни света. На крыльце — высохший след, будто никто давно не входил. И тогда… щёлкнуло.
Не любопытство. Страх.
Я пошла в деревенскую лавку, потом в медпункт, потом — к женщине, которую звали Анна Ивановна, местной почтальонке. Она знала всё.
— Так Алексей-то в больнице, — сказала она просто. — Клещ укусил. Говорят, сильно скрутило. Увезли его в районку. Уже дня три как.
Меня затрясло. Настоящей, физической дрожью. Я кивнула, поблагодарила, но в ушах звенело. Он ведь не говорил… Я не знала ничего, но…
Я схватила куртку и поехала.
Впервые за полгода я покинула деревню.
Дорога в районную больницу была не длинной, но тянулась, как жвачка на морозе. Я тряслась в маршрутке, прижимая к груди сумку, в которой — только паспорт и телефон, почти разряженный. Навигатор показывал: «пункт назначения через три километра». А у меня внутри уже всё дрожало.
— Ты же не его жена, — шептал внутренний голос. — Даже не подруга. Кто ты ему вообще?
Я не знала. Но это и не имело значения.
В приёмном покое пахло старым линолеумом и лекарствами. Устойчивая смесь, которую не перебить ни мятными леденцами, ни масками на лице. Я подошла к регистратуре, дрожащим голосом спросила:
— Алексей Васильевич... Я не знаю фамилию. Его укусил клещ, привезли из деревни…
Медсестра, с виду уставшая от жизни лет на сорок, оглядела меня без выражения.
— Пасечник? Есть такой. В терапевтическом. Второй этаж, палата 12.
Я поблагодарила и почти бегом пошла по лестнице. Не потому что спешила — потому что не могла стоять. Ноги не слушались.
У палаты остановилась. Сделала вдох. И… не зашла.
Я стояла в коридоре, вцепившись пальцами в перила, глядя в мутное больничное окно. Серое небо, клумба с грязными подснежниками, парковка, где машины мокли под дождём. И пустота — такая, что сжимала грудь.
Я боялась. Не того, что его не станет. А того, что он есть — а я всё испорчу. Что скажу что-то не то. Что он подумает, будто я… привязалась.
Но я ведь привязалась. И от этой мысли у меня впервые за долгое время побежали слёзы.
Я плакала не от усталости, не от стресса, не от боли — от страха. От глупого, отчаянного, детского страха потерять. Потому что вдруг оказалось, что быть одной — это не свобода. Свобода — это быть рядом. Быть собой. И знать, что тебя не прогонят за это.
Дверь палаты открылась сама. Тихо. Я резко вытерла лицо и обернулась. Он стоял в дверях. Немного бледный, с капельницей на руке, но живой. Улыбался уголками губ.
— Юля?
Я не знала, что сказать. Только кивнула.
— Ты чего?
— Я… — сглотнула. — Ты пропал. Я пришла.
Он кивнул. Протянул руку. И я, сама не понимая, как, шагнула вперёд и прижалась к нему. Осторожно, чтобы не задеть катетер. Просто — лбом к плечу.
— Не пропадай так, — прошептала я. — Я так жить не умею.
Он обнял меня — спокойно, крепко, как будто мы давно были такими. Как будто это не что-то новое, а просто забытое старое.
— И не собирался, — ответил он. — Просто теперь знаю, что кто-то ждёт.
Автор: Бумажный Слон.