Люблю деревню

Меня унизили у магазина. Через час дед сделал так, что смеяться было уже некому

Слова “журавлиные ноги” прилетели мне в спину так метко, что я даже шаг сбила.
Я шла с речки к дому — босиком в сандалиях, с мокрыми косичками, в старых шортах, которые на мне уже висели, потому что за лето я вытянулась на пол-головы. И вот они, пацаны у магазина, как всегда гурьбой: футбольный мяч, семечки, громкие голоса. Один крикнул, второй подхватил, третий заржал так, будто это лучший анекдот на свете.
— Смотри, Поля пошла! Ноги — как у журавля!
— Да не журавля, а цапли, — поправил другой. — Ещё и кривые!
И все посмотрели туда, куда смотреть больнее всего: вниз.
Я делала вид, что мне плевать. Даже лицо “нормальное” сделала. Только внутри всё сжалось, как пружина: и стыд, и злость, и какая-то беспомощность, от которой хочется исчезнуть.
Дом был рядом — два поворота, калитка, крыльцо. Я влетела во двор и хлопнула дверцей так, что на крыльце вздрогнула мама.
Она стояла с тазом белья, мокрые простыни через край свешиваются, руки в мыльной пене.
— Полина, ты чего носишься? — мама подняла брови. — Случилось что?
Я молчала секунду, пока горло не перестало дрожать.
— Они… — выдавила я. — Они сказали… что у меня ноги кривые. И смешные.
Мама сразу рванула ко мне, как к маленькой, хотя мне уже было двенадцать, и я терпеть не могла, когда меня “жалели”.
— Да плюнь ты на этих… — она прижала меня к себе мокрым передником. — Пацаны — язык впереди мозгов. Завтра забудут.
— Они не забудут, — сказала я в мамин живот, потому что на неё смотреть было стыдно. — И я не забуду.
Я вырвалась, села на нижнюю ступеньку и обхватила колени. В голове крутилось одно: “кривые, тощие, журавлиные”. Как будто на мне табличка висит.
В этот момент из мастерской вышел дед Лёша. Он у нас не родной дед по крови, но дед по сути — мамин отчим. Тихий, рукастый, почти всегда в своих делах: то калитку чинит, то табуретку сколачивает, то велосипед кому-нибудь из соседских пацанов приводит в чувство. Он редко лез в разговоры. Но если лез — значит, не просто так.
Он посмотрел на меня, потом на маму, потом снова на меня.
— Поля, иди сюда, — сказал он спокойно.
Я поднялась, вытерла лицо рукавом и пошла за ним к калитке. Он возился с петлями, подтягивал шурупы, делал вид, что занят, но я видела: всё он услышал.
— Скажи честно, — начал он, не глядя на меня, — ты сейчас что хочешь? Чтобы тебя пожалели? Или чтобы тебя перестали пугать чужие слова?
Я не знала, что ответить. Пожалели — да. Но от жалости потом ещё хуже: вроде тебя погладили, а внутри как было криво, так и осталось.
— Я хочу… чтобы мне не было так стыдно, — сказала я наконец.
— Вот и правильно, — кивнул дед. — Тогда делаем одну штуку. Только молча и быстро.
Он наклонился к моей голове и заговорил почти шёпотом:
— Беги к протоке за ивами. Там, где коряга торчит, помнишь? Сядь в кустах и сиди тихо. Ни звука. Поняла?
— Поняла… а зачем?
— Затем, что твои “судьи” сейчас сами покажут тебе кино. Бесплатно.
Я даже про обиду забыла — так это прозвучало уверенно. Побежала.
На протоке было тихо. Вода темная, берег мягкий, ивы шевелятся. Я залезла в кусты, села на корточки и стала ждать.
Минут через десять услышала голоса.
— Дед Лёша сказал — там раки под корягой, руками бери!
— Да он нас разводит, — буркнул кто-то.
— А если нет? Ты прикинь, домой ведро притащим!
И — шлёп-шлёп по воде. Они полезли по колено, выше, шарят руками, ругаются, фыркают: вода холодная, тина липкая. Один поскользнулся — хохот, мат, снова хохот. Я сидела в кустах и вдруг поняла: они не страшные. Они просто шумные.
Потом раздался дедов голос:
— Ну что, рыбаки, поймали кого?
— Да нет тут ничего! — возмущённо крикнул Стас Корякин. Тот самый, который орал про “журавля”.
— Вы только ноги замочили! — подхватил другой.
— Значит, распугали, — спокойно сказал дед. — Вылазьте, пока сопли не потекли.
Они полезли на берег — мокрые, злые, стучат зубами, пытаются натянуть шорты, всё липнет к коже.... читать полностью