Свадьба из фольги и страсть на миллион: как Синди Кроуфорд и Ричард Гир стали мифом 90-х
♥️ ♥️ ♥️
Они обменялись кольцами из фольги в Лас-Вегасе, скрылись от гостей и камер, но спрятаться от мира так и не смогли. Самая желанная модель планеты и главный романтик Голливуда начала 90-х — их союз казался сценарием, написанным для кассового хита. Сегодня для кого-то станет неожиданностью, что Синди Кроуфорд и Ричард Гир были не просто влюблёнными, а официальными супругами. Но современники той эпохи помнят: это был один из самых громких и магнетических союзов десятилетия, роман, который обсуждали с таким же жаром, как премьеры блокбастеров.
К моменту их встречи Гир находился на вершине славы — успех фильма «Красотка» сделал его символом мужского обаяния и благородства. Любая история его личной жизни мгновенно становилась новостью номер один. А Кроуфорд стремительно превращалась в икону — её называли главным секс-символом времени, воплощением новой женской силы и глянцевого совершенства. В их союзе не было и намёка на неравенство: это была встреча двух равных величин, двух людей, которых публика боготворила по отдельности и обожала вместе.
По преданию, их знакомство произошло на барбекю у фотографа Херб Ритц, где готовилась съёмка Синди для Playboy. Калифорнийский вечер, непринуждённая атмосфера, звёздная компания — и внезапная искра, которую заметили все. Сдержанный и интеллектуальный Гир никогда не любил громких признаний о «любви с первого взгляда», однако свидетели того вечера вспоминали: они почти сразу держались за руки, словно давно знали друг друга. Между ними чувствовалось напряжение — то самое электричество, которое невозможно сыграть.
Синди позже не скрывала: эта любовь захватила её целиком. В интервью она признавалась, что столь мощной страсти в её жизни не было ни раньше, ни потом. Их чувства развивались стремительно, словно они боялись потерять хотя бы день.
Кульминацией раннего этапа их романа стало первое официальное появление на 63-й церемонии «Оскар». Кроуфорд вышла на красную дорожку в ослепительном алом платье от Versace — образ, который мгновенно вошёл в историю моды и стал одним из самых копируемых в мире. В тот вечер публика смотрела не только на кинонаграды: Голливуд получил новую звёздную пару, олицетворение глянцевой эпохи.
12 декабря 1991 года они поженились в легендарной часовне Little Church of the West. Без пышной церемонии, без белого платья и толпы гостей. Всё произошло стремительно и почти по-детски трогательно: кольца сделали наспех из фольги от жевательной резинки. Их страсть была сильнее протокола.
Однако испытание славой оказалось куда сложнее, чем романтический побег в Вегас. Под прицелами камер невозможно было сделать ни шага. При этом ни о богемных излишествах, ни о скандальных изменах речи не шло: Кроуфорд увлекалась фитнесом и здоровым образом жизни задолго до повальной моды на ЗОЖ, а Гир всерьёз исповедовал буддизм и регулярно отправлялся в Тибет — даже вместо полноценного медового месяца он выбрал поездку туда в поисках духовной гармонии. Плотные графики, редкие встречи, ревность и разные взгляды на будущее постепенно разъединяли их: он не хотел детей, она же была готова однажды поставить карьеру на паузу ради семьи.
Пресса лишь усиливала напряжение. Папарацци следовали за ними повсюду, а таблоиды сочиняли сенсации из пустоты. Однажды французское издание даже предположило, что их брак — контрактный союз, созданный для отвода глаз. Терпеливый обычно Гир вышел из себя: супруги выступили с официальным заявлением в лондонской The Times, подчёркивая, что их отношения реальны и не нуждаются в спекуляциях. Но шум вокруг них не утихал.
Они расстались без публичных драм и громких интервью. После развода Кроуфорд пришлось пережить непростой период, о котором она позже говорила как о времени внутренней работы над собой. Со временем она обрела спокойствие в браке с Рэнди Гербером, где родились её дети — Пресли и Кайя. Гир впоследствии женился на актрисе Кэри Лоуэлл, у них появился сын Гомер. Возможно, им не хватило жизненного опыта, чтобы сохранить чувство, вспыхнувшее столь ярко.
Интересно, что спустя годы красное платье Кроуфорд с того самого «Оскара» не раз включали в списки самых влиятельных нарядов в истории моды: именно после этого выхода супермодели окончательно закрепили за собой статус звёзд, равных по значимости голливудским актёрам. Их брак длился недолго, но стал символом времени — эпохи, когда любовь двух кумиров могла превратиться в глобальное событие.
Где ты, девочка в беленьком фартучке,
Из далекой-далекой весны,
С пожелтевшей, уже фотокарточки,
И пропавшей на картах страны?
Где ты, первая школьная скромница,
С третьей парты, в ряду у окна,
Почему навсегда мне запомнилась
И что значила ты для меня?
Помнишь тот вечер,
Где мы прощались,
Взгляд твой застенчивый,
Полный печали!
И поцелуев,
Вкус горько-сладкий,
Светлые тени,
В старых тетрадках…
Где ты, девочка в беленьком фартуке
Из наивных, несбывшихся снов,
Для которой на старенькой парте я,
Чем-то вырезал слово ЛЮБОВЬ!
И кому посвящал неумелые,
Но от чистого сердца стихи,
Где ты девочка, в фартуке белом,
С поволокой в глазах голубых?
Сергей Константинович Иванов, 2012
За что Далила предала Самсона?
Сегодня у меня для вас рассказ на библейский сюжет. Среди них история Самсона и Далилы одна из самых драматичных. Тут и предательство, и любовь, и месть, и трагическая гибель. Но если разобраться, всё не так однозначно, как кажется на первый взгляд.
По преданию, Самсон был послан израильскому народу самим Господом. Филистимляне долгих сорок лет притесняли израильтян, разоряли их селения, забирали имущество. Для справки, выяснила, что Филистимляне – это древний народ, населявший приморскую часть Ханаана (от современного Тель-Авива до Газы).
И вот появился спаситель. Его рождение предсказал ангел: мать долго не могла забеременеть, но однажды получила весть, что родит сына. Ей запрещалось пить вино и есть свинину, а мальчика после рождения нельзя было стричь - его сила заключалась в длинных волосах.
Самсон рос необычайно сильным. Ещё в юности он голыми руками убил льва. Совершил множество подвигов, защищая свой народ от врагов. Но была у него слабость - женщины. Особенно роковой стала любовь к Далиле, красавице из вражеского племени филистимлян.
Правители филистимлян пообещали Далиле щедрое вознаграждение, если она выведает секрет силы Самсона. Трижды она пыталась это сделать, и трижды Самсон обманывал её. Но в конце концов не выдержал и признался: сила в волосах, которые нельзя было стричь.
Далила напоила его вином, уложила спать к себе на колени и позвала врагов. Те остригли семь локонов с головы Самсона, и сила покинула его. Филистимляне схватили богатыря, выкололи ему глаза и бросили в темницу. Там он должен был крутить жернова, молоть зерно - унизительная работа для того, кто совсем недавно наводил ужас на целые армии.
На картине Питера Пауля Рубенса «Самсон и Далила», написанной в 1609 году, запечатлён самый драматичный момент. Самсон спит, положив голову на колени возлюбленной. Рядом стоит старуха со свечой - она освещает сцену и с явным злорадством наблюдает за происходящим. В дверях уже видны филистимляне с оружием, готовые наброситься на беззащитного силача. А сзади, в глубине комнаты, Рубенс изобразил статую Венеры и Купидона. Как мне кажется, это важная деталь: художник словно напоминает, что причиной гибели героя стала любовь к женщине. Сама Далила изображена с обнажённой грудью, в алом платье, что символизирует порочность и коварство женщины.
Но если присмотреться к истории внимательнее, Самсон не такой уж невинный страдалец. Он часто распоряжался своей силой в личных интересах, был жесток с первой женой, хвастался победами. И филистимляне для Далилы – всё-таки соотечественники, многих из которых Самсон убил своими руками. Может быть, ею двигало не только желание наживы, но и чувство мести? Неслучайно искусствоведы говорят, что физическая слепота Самсона стала символом его духовного ослепления.
Дальше события разворачивались трагически. Однажды филистимляне собрались на праздник в честь своего бога Дагона и приказали привести слепого пленника, чтобы поиздеваться над ним. Но они забыли, что волосы у Самсона снова отросли. И когда сила вернулась, он упёрся руками в столбы, на которых держалась крыша, и воскликнул: «Умри, душа моя, с филистимлянами!». Кровля обрушилась, похоронив под собой и Самсона, и его врагов.
Сегодня картина Рубенса хранится в Лондонской национальной галерее и до сих пор привлекает множество зрителей. Наверное, потому что история эта - не просто древнее сказание. Она о том, как легко потерять всё из-за слепого доверия не тому человеку. И о том, что у предательства всегда есть причины, даже если они не лежат на поверхности. А вы как думаете, Далила - просто корыстная предательница или у неё были личные счёты с Самсоном?
У одной пожилой женщины была собачка.
Ей сын подарил очень дорогую маленькую-премаленькую собачку, крошечную. Женщина перенесла инфаркт и сын подарил собачку, чтобы маму морально поддержать, как-то отвлечь от печальных мыслей. И это помогло!
Старушке, - а, честно говоря, это была старушка, - стало гораздо лучше. Она пошла на поправку! Она гуляла со своим Микрошей, водила его на тоненьком поводочке или носила в специальной сумочке. Микроша - потому что он был крошечный, как микробик. Очень ласковый пёсик, послушный, игривый.
Однажды старушка вышла с Микрошенькой гулять, а рядом машина остановилась. Юноша и девушка так заинтересовались Микрошей, попросили погладить. Старушке не хотелось разрешать своего песика гладить, но как-то неудобно отказать. Она поднесла собачку к окошку машины. Девушка взяла и схватила Микрошу, а парень дал по газам и они уехали моментально. Старушка побежала за машиной, крича и плача. Упала, сильно расшиблась и потеряла сознание.
Соседи вызвали «Скорую», старушку увезли в больницу. Сын к ней пришёл, а она лежала слабая, с синими губами. И только шептала имя своей собачки. Плакала старческими слезами и шептала: «Микроша»…
Сын, знаете, нашёл этих молодых людей. Соседи запомнили машину и догадались, к кому эти люди приезжали. Если это люди, конечно. И сын обратился к друзьям. Друзья в погонах быстро вычислили, где живет владелец машины. В роскошном, знаете ли, доме живет, не бедствует. И машина очень дорогая, приметная.
Сын приехал в этот дом. Он заставил открыть дверь; неважно, как. И увидел Микрошу - собачка была очень больна. Со дня похищения собачка не ела и не пила, только громко плакала, а потом уж и плакать не могла - стонала и всхлипывала.
В общем, Микрошу забрал сын. Неважно как, но забрал. Да и ворам собака порядком надоела; они же хотели с ней играть и веселиться. А украли больное животное, никчемное. Которое только мешает и все пачкает.
Старушка выздоровела, к счастью. И Микроша выздоровел. Сейчас они осторожно гуляют, ни к кому не подходят, а Микроша мгновенно прячется в сумочку, если кто-то идёт. Все кончилось хорошо.
Я вот о чем: не надо красть чужое счастье. Чужую любовь. Может быть, это все, чем человек живет и дышит. Только это и держит его на земле: другой человек или старенькая машина, или сад в три сотки, или первое место в конкурсе дурацком, микроскопическом…
Вот это микроскопическое и держит человека. Не надо отнимать для развлечения чужую крошечную собачку. И не принесёт счастья отобранное и сворованное счастье, простите за тавтологию.
Так запросто можно убить человека. Ради чего-то микроскопического, крошечного, чем он жил и чем дышал. Но душа тоже крошечная. Говорят, она всего несколько граммов весит. А в ней - вся наша жизнь.
Анна Кирьянова
Серые щи — старинное новгородское блюдо
Издавна на Руси одним из самых главных блюд были щи. Редкий стол обходился без щей. Была даже поговорка, широко известная и сейчас: «Щи да каша — пища наша».
Сегодня можно насчитать несколько десятков видов щей, но раньше их было ещё больше. Среди простонародья особенно популярными были серые щи. Их ещё называли новгородскими, хотя готовили их не только в Новгороде. Например, жители Вологодской области считают серые щи своим традиционным блюдом.
Особенностью серых щей было то, что варили их не из обычной белокачанной капусты, а из зеленых капустных листьев, самых верхних, которые обычно не едят, а отдают на корм животным. Из этих листьев готовилась основа для щей, которая называлась крошево.
Крошево готовилось заранее. Для этого верхние, самые жёсткие листья капусты (не входящие в кочан) мелко рубили в корыте сечкой, а потом заквашивали в бочке с ржаной мукой. Обычно закваска происходила 4-5 дней. После такой закваски капуста приобретала серый цвет, отсюда и название — серые щи.
Крошево делали с осени и всю зиму варили серые щи.
Владимир Гиляровский в своём произведении «Москва и москвичи» упоминает щи из серой капусты, которые считались пищей для бедняков.
«…Нижние этажи облезлых домов в нем были заняты главным образом ʺпыркамиʺ. Так назывались харчевни, где подавались: за три копейки ― чашка щей из серой капусты, без мяса; за пятак ― лапша зелено-серая от ʺподоньяʺ из-под льняного или конопляного масла, жареная или тушеная картошка».
Скорее всего это и есть те самые «серые» щи. Возможно, их ели не только бедняки, но на дворянском и купеческом столах, скорее всего, этого блюда не было.
Также упоминает серые щи в контексте бедности и писатель Глеб Иванович Успенский:
«Если кто-нибудь, не знакомый с мужиком и деревней, вдруг будет перенесен из Петербурга … даже в избу ʺбогачаʺ, то он будет поражен всей обстановкой и придет в ужас от бедственного положения … Темная, с закоптелыми стенами (потому что светится лучиной) изба. Тяжелый воздух, потому что печь закрыта рано и в ней стоит варево, серые щи с салом, и крупник либо картошка… Полное отсутствие какого-либо комфорта, характеризующего даже самого беднейшего интеллигентного человека»
Некоторые варят серые щи и сегодня. Рецептов в интернете можно найти довольно много, предлагаю вам самый простой.
Отварить в кастрюле свинину и картошку, по готовности добавить крошево, лук, морковь, специи и лавровый лист и варить еще 1,5 часа (крошево варится долго). Картошка должна развариться до состояния пюре. В конце заправить щи зеленью и чесноком, подавать со сметаной. Приятного аппетита!
Владимир Маковский «Отдых по дороге из Киева (Пилигримм)»
«Сашка, мы поженимся, как только станем чемпионами»: прерванная любовь Людмилы Пахомовой и Александра Горшкова.
Лёд в московских «Лужниках» помнит их последний прощальный вальс. В 1976 году, завершая карьеру, Пахомова и Горшков исполнили «Кумпарситу» так, будто это был не танец, а исповедь.
Зрители не аплодировали — застыли, словно боялись разбить хрупкую грань между триумфом и трагедией. Их жизнь, как и их танец, стала симфонией страсти, боли и невероятной силы.
Судьбоносная остановка у метро: как Пахомова «увела» Горшкова
Весной 1966 года Людмила Пахомова, уже чемпионка СССР в паре с Владимиром Рыжкиным, оказалась на распутье. После седьмого места на чемпионате Европы их дуэт распался.
«С Виктором Ивановичем было как с тренером на льду — он анализировал каждый шаг, а мне хотелось полета и свободы», — вспоминала позже фигуристка.
Травма ноги отправила её в диспансер «Лужники», но вместо восстановления Пахомова сбегала на каток «Кристалл». Там тренировался молодой Александр Горшков с партнёршей Ириной Нечкиной.
— Танька, посмотри, как они скользят, — говорила Людмила подруге, наблюдая за их выступлениями. — У него грустные глаза, но такое обаяние!
Горшков тогда был «перворазрядником без перспектив» — низкий, худощавый, без ярких результатов. Но Пахомову зацепила его манера двигаться: резкие повороты, неожиданные паузы, будто он разговаривал со льдом. После недели наблюдений она решилась на авантюру.
— Проводишь до метро? — спросила Людмила после тренировки, будто речь шла о прогулке.
Они молча шли до станции «Спортивная», пока Мила не остановилась:
— Давай попробуем вместе. Я знаю — мы сможем больше. Если решишься — звони.
Александр промолчал, но через шесть станций выбежал из метро, нашёл телефон-автомат и набрал её номер:
— Я согласен. Только как объяснимся с Ириной?
— Объяснять буду я, — коротко ответила Пахомова.
Их новый дуэт вызвал скепсис. Но тренер Елена Чайковская разглядела в них то, чего не видели другие: Людмила принесла в танцы театральную страсть, Саша — нестандартную технику.
Вместо классических вальсов они танцевали «Вдоль по Питерской», с цыганскими притопами, и «Романтику», где каждый жест напоминал признание в любви.
К 1969 году пара взяла бронзу на чемпионате Европы и серебро на чемпионате мира. Даже британцы Диана Таулер и Бернард Форд, уходя из спорта, заявили: «За Пахомовой и Горшковым — будущее».
Горшков, ещё вчера «неперспективный», теперь ловил на себе восхищённые взгляды. А Пахомова, глядя на него, понимала: это не просто партнёр.
Обручальное кольцо за золото мира
К 1970 году Людмила Пахомова и Александр Горшков были не просто партнёрами — их связывало что-то большее, чем лёд. На тренировках они спорили до хрипоты, а после смеялись над неудачными поддержками. Однажды, возвращаясь с катка, Горшков не выдержал:
— Мила, давай поженимся. Сейчас!
Людмила остановилась, игриво поправляя шарф:
— Сашка, мы поженимся, как только станем чемпионами.
Слова стали ультиматумом. К чемпионату мира в Любляне они готовили программу, которая шокировала судей. Вместо привычных классических линий — резкие повороты, страстные объятия, будто танец выплеснулся за рамки спорта. Когда объявили результаты, Людмила не поверила:
— Сашка, мы первые?
— Ну, все, теперь ты моя жена, — улыбнулся Горшков, обнимая её.
Свадьбу сыграли скромно, но с теплом: в узком кругу близких, с тостами и подарками. Людмила надела белое с фатой, подчеркнувшее её спортивную стройность, Александр — чёрный костюм с галстуком-бабочкой.
Вместе с кольцами обменялись копиями золотых медалей. «Наша история любви — началась на льду, там и продолжится», — говорила Пахомова.
Их стиль стал революцией. Судьи, привыкшие к строгой геометрии движений, ворчали: «Это театр, а не фигурное катание!». Но зрители могли заплакать на их выступлениях, а коллеги признавали: «Они превратили лёд в сцену».
Шесть лет пара не знала поражений. Они вводили в программы элементы балета: пируэты, прыжки-«батманы». Случались и драматические падения. Но каждый их танец рассказывал историю — о любви, ревности, потере. «Кумпарсита», их коронное танго, стало визитной карточкой.
Когда в 1976 году спортивные танцы включили в Олимпиаду, все знали: золото достанется им. Но за месяц до Игр судьба подбросила испытание…
Цена олимпийского золота
Возвращение с чемпионата Европы в 1976 году едва не стало для Александра Горшкова последним. В самолёте он почувствовал острую боль в груди, но списал её на усталость. В аэропорту едва стоял на ногах:
— Мила, держи меня, а то упаду, — прошептал он, опираясь на плечо жены.
Дома врачи диагностировали «невралгию», но через два дня состояние ухудшилось. Горшков потерял сознание после попытки принять горячую ванну.
На третий день рентген показал страшный диагноз — спонтанный пневмоторакс. Разрыв плевры лёгкого и повреждение сосуда грозили остановкой сердца.
— Шансы? — спросила Людмила у хирурга, стиснув руки.
— Пятьдесят на пятьдесят. Если выживет — о спорте забудет, — ответил врач.
Операция длилась шесть часов. Очнувшись, Александр первым делом спросил:
— Когда можно на тренировку?
— Ваша нагрузка теперь — до магазина дойти, — резко ответил врач.
Но Горшков не сдался. Уже на третий день он начал делать лёгкие упражнения в палате, отказавшись от обезболивающих:
— От таблеток голова мутная. Не могу рисковать программой.
Через три недели пара вылетела на чемпионат мира в Колорадо-Спрингс. Людмила, видя, как Саша бледнеет после каждого прогона, пыталась уговорить его сбавить темп:
— Мы можем отказаться. Здоровье важнее.
— Нет! — перебил он. — Мы столько лет шли к Олимпиаде. Я не подведу тебя.
Их выступление в США стало подвигом. Судьи, не зная о состоянии Горшкова, ставили высшие баллы за технику.
А через месяц в Инсбруке они вышли на олимпийский лёд. Танец был жёстче обычного: резкие повороты, низкие прокаты, будто Александр выжимал из себя каждую секунду. Когда объявили результаты, Людмила не сдержала слёз:
— Саша, мы сделали это…
— Теперь я могу отдохнуть, — улыбнулся он, едва скрывая боль.
Их золото в Инсбруке стало не просто победой — символом упрямства вопреки логике, страхам и даже здравому смыслу. Как позже напишут в газетах: «Они танцевали не для медалей, а для того, чтобы доказать — невозможное возможно».
Ледяная стена: дочь, разрывающаяся между памятью и отцом
После ухода из спорта в 1976 году Людмила Пахомова и Александр Горшков казались идеальной семьёй. Рождение дочери Юлии в 1977-м добавило радости, но уже через два года жизнь начала рушиться.
В 1979-м у Людмилы обнаружили рак лимфатической системы. Даже на больничной койке она писала заметки для учеников:
— Передайте Гладковой — пусть добавит скорость — диктовала она мужу, держа в руке капельницу.
Юлия, которой едва исполнилось два года, не понимала, почему мама так часто в больнице.
— Мама, ты скоро поправишься? — спрашивала девочка, трогая Людмилу за бледную руку.
— Конечно, солнышко — улыбалась та, пряча боль…
Пахомова умерла 17 мая 1986 года.
Александр, оставшись один, спустя время женился на Ирине — переводчице, которая поддерживала его в горе. Но мать Людмилы, Людмила Ивановна, взорвалась:
— Ты предал её память! — кричала она, хлопая дверью перед Горшковым.
Юлия, которой было девять лет, оказалась в эпицентре ссор. Бабушка шептала ей:
— Твой папа променял маму на чужую.
Девочка верила каждому слову. Когда отец приходил в гости, она забиралась в шкаф и сидела там, пока он не уходил.
— Юль, я всё равно твой папа. Мы можем гулять, кататься на коньках, — уговаривал Александр, но дочь молчала.
Перелом наступил после смерти Людмилы Ивановны. Юлия, которой уже исполнилось 16, решила сама навестить отца. Ирина встретила её спокойно:
— Твоя комната ждёт. И мой сын хочет познакомиться.
Постепенно девочка сблизилась с мачехой, а Горшков, видя это, вздохнул с облегчением:
— Ты похожа на неё. Такая же упрямая.
Когда Юлия переехала к отцу, она взяла с собой мамину книгу «Монолог после аплодисментов». На последней странице Людмила писала:
«Лёд — мой дом. Даже когда тело слабеет, душа танцует».
«Кумпарсита» на Ваганьковском кладбище
Александр Горшков до конца оставался в спорте: возглавлял Федерацию фигурного катания, судил чемпионаты. Умер он в ноябре 2022-го от инфаркта. На похоронах Юлия положила на могилу родителей маленькие серебряные коньки.
Их история не закончилась. Каждую зиму поклонники приносят к надгробию цветы и включают запись «Кумпарситы».
Как будто где-то там, за границей льда и времени, Людмила и Александр снова кружатся в танце — без боли, диагнозов и прощальных слов…
Время — золотое.
Не бывает месяцев плохих —
Не по имени, не по погоде.
Просто состояние души
В такт не откликается природе.
Кто‑то презирает ноябри,
Кто‑то феврали зовёт «предмартом».
Для меня все месяцы равны,
Каждый месяц чьим‑то станет стартом…
Каждый по‑особому хорош,
Каждый по‑особому мне дорог.
Ни к чему винить седой сугроб,
Коль в душе переживаний ворох.
Не ругайте слякоть сгоряча,
Не кляните небо затяжное.
Если в сердце теплится заря,
То любое время — золотое.
— Оксана Сесина —
Я xyдеть решила. Я не бyдy ecть.
Потомy что в джинсы сpoчно нужно влезть.
Ждёт yже два года платье с бyквой S.
Дeциметр жира мой скpывает пpeсс.
Caпоги не сходятся и висят бока.
Шире стyла попа, а в глазах тocка.
И на селфи в кадр не влезает фейс.
Пpoбовала с палкой – всё paвно не влез.
В общем, я решила: надо похудеть.
Ради джинсов с платьем можно потерпеть.
Будет штабелями складываться люд,
Если откажусь я от любимых блюд.
Минимум по часу бег трусцой с утра.
Жир прогоним с попы, с пуза и с бедра.
Знаю, я сумею! Знаю, я смогу!
Вoт доем сосиску – сразу побегу.
Накачаю мышцы, пресс как у коня.
Не узнает мама новую меня.
Я решила твёрдо. Воля как скала.
Этoт кекс – последний, что я сожрала.
Сяду на диету, выкину зефир,
Выброшу конфеты и куплю кефир.
Смелою рукою разоряю дом!..
(Нет, конфеты жалко. Выброшу потом).
Вот из магазина спаржа и творог,
Вот свекла, морковка… Мать твою – пирог.
Я не покупала. Это все враньё.
Это мне подбросили. Это не моё.
Всё, пошла диета. Время два часа.
Отвали, печенье! Сдрисни, колбаса!
Ужин, как учили, подарю врагу.
Хoть бы подавился салом и рагу.
Сутки на исходе. Я почти смогла
Обойтись без брынзы, хлеба и бухла...
Вот уже неделя. Чую, быть беде.
Мысли бьются в череп. Мысли о еде.
Я б не отказалась щас от холодца.
Я б за стейк родного продала отца.
За картошку маму. За фондю сестру.
Мoжет, кто-то купит бабку за икру?..
Мужа б за любую отдала еду.
(Мужа мне не жалко. Я ещё найду).
Обменяю тётку с дядькой на омлет.
Оптом всю семейку — на пяток котлет.
Пред горящим взором жареный лосoсь.
Слюни прожигают ламинат насквозь.
Пол коня и царство хоть за суп с котом!..
…Нет, коня оставьте! Я доем потом.
По ночам мне снятся оливье и сыр.
Жареное мясо. Капающий жир.
Хoть бы раз приснился огурец простой.
Дайте сон по Фрейду! Хватит со жратвой!
От семьи поддержки вовсе ни на грамм.
Кот частями только входит в Нельзяграм.
Муж живёт на кухне, постоянно ест.
На семейной жизни ставлю жирный крест.
Как с ним обниматься, целовать в усы,
Если в них впитался запах колбасы?
Как его любить-то, как с ним жить потом,
Если он средь ночи ходит жрать с котoм?
Десять дней диеты. Я ещё жива.
Я сильней, чем голод. Знай меня, жратва!
Плачь, свиная рулька; плачь, копчёный шпик!
Буду скоро стройной, как армейский штык.
Больше не похожа я на кабана.
Прoсто сила воли. Просто я сильна.
И прошу, не надо восхищённых глаз.
Скинуть четверть тонны я смогла на раз.
На весы всхожу я, словно на Олимп,
Пальчиком небрежно поправляя нимб.
Не нужны овации. Поздравленья – хлам!
Сколько я там сбросила…
В смысле – «300 грамм»???
Это что, и только? Это результат?
Ради этих граммов я прошла сквозь ад?
Десять дней лишений только ради вaс?
Я напрасно, что ли, с мужем подралась?..
Значит так. Диета – как мартышкин труд.
Пусть её медведи и слоны блюдут.
Раз она такая, нафиг пусть идёт.
Пyсть её кто хочет, тот и соблюдёт.
Лично я – к буфету. Здравствуй, мой бyфет,
Сыр и чиабатта, два кило конфет.
Здравствуй, холодильник, милый, дорогой.
Я к тебе вepнулась. Я теперь с тобой.
На второй сосиске настигает дрожь.
Ты ж в штаны не влезешь! Платье разоpвёшь!
Плaтьице в цветочек, бирка с буквой S!
Джинсики в обтяжку? В Нельзяграме фейс?..
И по новой совесть принялась зyдеть.
Всё. Доем котлету.
И опять xдеть.
Zzina
Свекровь тайком вывезла моего старого лабрадора в лес, пока я была в роддоме.
— Где Бим?
Это был первый вопрос, который я задала, переступив порог квартиры.
На руках у меня сопел сверток. Мой сын, Артемка. Мы выписались из роддома.
Я мечтала об этом моменте девять месяцев.
Как я войду. Как Бим, мой золотистый лабрадор, мой старичок, выйдет встречать. Как он будет осторожно нюхать сверток, виляя хвостом. Как лизнет меня в руку своим теплым шершавым языком.
Бим был со мной двенадцать лет.
Он был не просто собакой. Он был другом. Братом. Психологом.
Он был рядом, когда меня бросил первый парень. Он был рядом, когда я ломала ногу. Он лежал головой на моем животе всю беременность, слушая, как толкается малыш.
И вот — я дома.
Тишина.
Ни стука когтей по ламинату. Ни радостного "вуф". Ни тяжелого дыхания.
— Где Бим? — повторила я, чувствуя, как холод сковывает сердце.
Саша, мой муж, отвел глаза. Он ставил сумки в коридоре. Суетился.
— Лен, ну ты раздевайся... Проходи... Устала же...
Из кухни вышла свекровь, Ольга Петровна.
Она переехала к нам на время моих родов, чтобы "помочь". (Я не просила, она сама настояла).
— Ой, приехали! — закричала она, всплеснув руками. — Дай-ка погляжу на внучка! Ой, какой крошечный!
Она потянулась к Артему.
Я отступила на шаг.
— Где моя собака?
Ольга Петровна застыла. Улыбка сползла с её лица.
— Лена, ну что ты заладила с порога? Собака, собака... О ребенке надо думать! Ты мать теперь!
— Саша, — я посмотрела на мужа. — Где Бим?
Саша покраснел. Почесал затылок.
— Лен... Ну понимаешь... Бим убежал.
— Убежал? — я не поверила.
Бим едва ходил. У него артрит задних лап. Он на прогулке-то плёлся сзади, останавливаясь каждые пять минут. Он не мог убежать. Физически.
— Когда?
— Вчера. Гуляли... он сорвался с поводка... и... и всё.
— Сорвался с поводка? Бим? Который ходит рядом без поводка всю жизнь? Саша, не ври мне.
— Да говорю тебе! — взорвался он. — Убежал! Ищем! Объявления расклеили! Найдется твой блоховоз! Ничего с ним не случится! Давай лучше ребенка корми!
Я прошла в комнату. Положила Артема в кроватку.
Руки дрожали.
Я не верила ни единому слову.
Я пошла на кухню.
Ольга Петровна гремела кастрюлями.
— Садись, Леночка, супчику поешь. Тебе молоко нужно.
Я подошла к мусорному ведру. Педалька заела, крышка была приоткрыта.
Сверху лежал мусорный пакет. Прозрачный.
А в нем...
Красный кожаный ошейник. С адресником в виде косточки.
Поводок-рулетка.
Миска Бима. Его любимая резиновая утка.
И... его лежанка. Свёрнутая и перевязанная скотчем, торчащая из другого пакета рядом.
Я достала ошейник.
На нем была гравировка: "Бим. Тел. хозяйки: ..."
Если бы он убежал, он был бы в ошейнике.
Я повернулась к ним.
Саша стоял в дверях, бледный. Ольга Петровна замерла с поварешкой.
— Вы его выкинули, — сказала я тихо.
— Мы его отдали! — выпалила свекровь. — В хорошие руки!
— В какие руки?! Кому?! Бим старый! Ему нужен спецкорм! Ему нужны уколы! Кто его взял?!
— В приют! — крикнул Саша. — В хороший, частный приют! Лен, ну пойми! Ребенок дома! А тут — собака. Шерсть, грязь, микробы! Глисты! У Артема иммунитет слабый! Мама сказала...
— Мама сказала?
Я посмотрела на свекровь.
Она расправила плечи. Приняла боевую стойку.
— Да! Я сказала! И я права! Собаке не место в квартире с младенцем! Это антисанитария! Он воняет! Он слюни пускает! А если он укусит?! Это же зверь!
— Он за двенадцать лет мухи не обидел! Он нянька!
— Был нянька, стал лишний рот! — отрезала она. — Хватит, Лена! Мы сделали это ради внука! Ты должна нам спасибо сказать! Мы квартиру от драконьей грязи очистили! Генеральную уборку сделали! Теперь тут стерильно!
— В какой приют? — спросила я Сашу.
— Что?
— Адрес. Название. Куда вы его отвезли?
Саша молчал.
— Говори! — заорала я так, что Артем в комнате проснулся и заплакал.
— Мы не в приют... — пробормотал Саша. — В приюты не берут старых. Мест нет.
— А куда?!
— Мы его... выпустили.
— Выпустили?
— В лесу. За объездной.
Мир качнулся.
— В лесу? — прошептала я. — Домашнюю собаку? Больную? Зимой? (Был ноябрь, на улице лежал первый снег).
— Да ничего ему не будет! — вмешалась свекровь. — Волки санитары леса! Выживет — молодец. Не выживет — судьба. Зато мучиться не будет. Он же старый был, еле ходил. Мы ему услугу оказали.
— Вы его убили.
— Не убили, а дали волю! — она стукнула поварешкой по столу. — Хватит истерить! Иди к ребенку! Он орет! Ты мать или кто? Собака ей дороже сына! Психопатка!
Я не пошла к ребенку.
Я пошла в коридор.
Надела пуховик. Прямо на халат.
— Ты куда? — испугался Саша.
— Искать.
— Лен, ты дура? Ты только из роддома! У тебя швы! У тебя ребенок! Какой лес?!
— Ты поедешь со мной.
— Никуда я не поеду! Ночь скоро!
— Или ты едешь со мной и показываешь место, — сказала я, взяв с тумбочки ключи от машины (моей машины, кроссовера, который я купила до брака), — или я вызываю полицию. И пишу заявление. За жестокое обращение с животными. Статья 245. До трёх лет.
— Ты на мужа напишешь? — ахнула свекровь.
— Он мне не муж. Муж не поступил бы так с другом.
Я схватила Сашу за куртку.
— Поехали.
Мы ехали молча.
Саша сидел на пассажирском, вжавшись в кресло. Я гнала. Швы болели. Низ живота тянуло. Но я не чувствовала боли.
Я чувствовала только ужас.
Бим. Один. В лесу. В холоде. С больными лапами.
Он же не понимает. Он думает, мы вернемся. Он ждет.
— Здесь, — буркнул Саша. — Сворачивай.
Лесополоса за городом. Глухое место. Свалки, кусты.
— Где конкретно?
— Ну... тут, у съезда. Мы дверь открыли, он вышел... пописать. Мы и уехали.
— Вы уехали, пока он писал?
— Мама сказала — дави на газ! Я и надавил...
Я остановила машину. Включила дальний свет.
— Бим! — закричала я, выпрыгивая на снег. — Бим! Бимушка!
Тишина. Только ветер шумит в соснах.
— Бим! Ко мне!
Никого.
Следы... Снег припорошил всё.
Мы ходили час.
Саша ныл:
— Лен, поехали домой. Холодно. Нет его. Ушел. Или волки съели. Ну купим мы тебе новую собаку! Щенка! Чистого! Йорка хочешь? Или этого... шпица?
Я не слушала.
Я светила фонариком под каждым кустом.
И я нашла его.
Не я. Фонарик выхватил отблеск глаз.
Он лежал в овраге. Метрах в пятистах от дороги.
Видимо, побежал за машиной. Попытался срезать. Упал. И не смог встать. Артрит. Холод.
Он лежал, свернувшись калачиком. Припорошенный снегом.
— Бим!
Я скатилась в овраг.
Он поднял голову.
Слабо вильнул хвостом.
"Вуф".
Тихое, хриплое.
Он был ледяной. Нос сухой.
Я упала перед ним на колени. Обняла его большую лобастую голову.
Он лизнул меня в щеку.
"Ты вернулась. Я знал".
Я ревела. Громко. В голос.
— Прости меня, мальчик! Прости!
Мы тащили его вдвоем. Бим весил сорок килограммов. Он не мог идти.
Саша кряхтел, матерился, но тащил.
Мы погрузили его в багажник (сиденья я разложила). Укрыли пледом.
— В ветеринарку, — сказала я.
В клинике нас приняли экстренно. "Сухое" переохлаждение. Истощение. Обострение артрита.
Капельницы. Грелки. Уколы.
Я сидела рядом с ним на полу, держала лапу.
Врач сказал:
— Крепкий старик. Жить будет. Но уход нужен серьезный. Тепло, покой.
— Будет, — сказала я. — Всё будет.
Мы вернулись домой в три ночи.
С Сашей, с Бимом.
В квартире горел свет. Артем орал. Ольга Петровна спала перед телевизором, не слыша крика.
Я занесла Бима на руках (Саша помогал, но неохотно). Положила его в коридоре на одеяло.
Пошла в детскую. Взяла сына. Покормила. Успокоила.
Потом вышла в кухню.
Ольга Петровна проснулась.
Увидела Бима в коридоре.
— Опять?! — взвизгнула она. — Вы притащили эту падаль обратно?! Лена! Ты в своем уме?! Я сказала — или он, или я!
— Вы, — сказала я.
— Что?
— Вы уходите. Сейчас же.
— Ты меня гонишь?! Ночь на дворе!
— Мне плевать. Вы выгнали моего пса в лес. Вы оставили моего ребенка орать голодным (пока я ездила, она спала!). Вы — не человек. Вон.
— Саша! — она кинулась к сыну. — Скажи ей! Это мой дом тоже! Ты здесь прописан!
Саша стоял, опустив голову.
Он видел мои глаза. Он помнил, как я тащила собаку из оврага.
И он испугался.
Он понял, что если сейчас он выберет маму — он потеряет всё. Жену, сына, уважение.
Хотя уважение он уже потерял.
— Мам... — сказал он тихо. — Вызови такси. Поезжай к себе.
— Ты... ты меня предаешь?! Ради собаки?! Ради этой истерички?!
— Езжай, мам. Пожалуйста.
Свекровь устроила сцену. С хватанием за сердце, с проклятиями.
Но ушла.
Я закрыла за ней дверь. На оба замка.
Саша подошел ко мне. Пытался обнять.
— Лен... ну всё? Успокоилась? Она ушла. Бим дома. Мир?
Я отстранилась.
— Не трогай меня.
— Лен, ну я же помог! Я же нашел его! Я же маму выгнал!
— Ты выкинул его. Ты предал. Ты нажал на газ, когда он бежал за машиной. Ты не мужчина.
— Ну а что мне было делать?! Она пилила меня неделю! "Собака опасна", "Собака грязная"! Я за ребенка боялся!
— За себя ты боялся. Что мама заругает.
— Давай не будем нагнетать... — он попытался улыбнуться. — Хочешь чаю?
— Я хочу развод.
— Лен, ты чего? Гормоны? Какой развод? У нас сын! Ему три дня!
— Вот именно. У него есть мать. И есть собака. А отце, который может выкинуть беспомощного в лес... такому сыну не нужен. Сегодня собака. Завтра — я, если заболею. Послезавтра — Артем, если не оправдает ожиданий бабушки.
— Бред не неси!
— Спишь на кухне. Завтра собираешь вещи.
Мы жили вместе еще месяц. Пока я восстанавливалась. Я использовала его как "принеси-подай", не разговаривая. Он пытался мириться, дарил цветы (которые я выкидывала), покупал корм Биму (самый дорогой).
Но я не могла.
Каждый раз, глядя на него, я видела лес. Снег. И Бима в овраге.
Бим поправился. Правда, хромать стал сильнее. Но он был счастлив. Он лежал у кроватки Артема и охранял его сон. Артем рос с ним. Учился ползать, держась за шерстяной бок.
Никакой аллергии. Никаких глистов.
Сашу я выгнала окончательно через месяц.
Мы развелись.
Свекровь кричала на суде, что я "зоошиза", что я променяла семью на пса. Судья смотрела на неё странно.
Сейчас Артему три года.
Бима не стало месяц назад. Он ушел тихо, во сне. Старость.
Мы похоронили его на даче. Посадили дуб.
Я плакала. Артем гладил меня по голове.
— Мама, не плачь. Бим на радуге. Ему там не больно.
— Да, сынок. Не больно.
А вчера мне позвонил Саша.
— Лен, привет. Слышал, Бим умер. Соболезную.
— Спасибо.
— Слушай... может, попробуем снова? Я изменился. Мама тоже... она поняла... Хочет внука видеть.
— Нет, Саша.
— Почему? Прошло три года! Из-за собаки?!
— Не из-за собаки. А из-за того, что люди не меняются. Тот, кто способен предать слабого — предаст всегда.
Я положила трубку.
Мы с Артемом пошли гулять.
В парк.
Там раздавали щенков. Волонтеры из приюта.
Маленький, лопоухий комок подбежал к Артему. Лизнул его в нос.
— Мама! — закричал сын. — Смотри! Это Бим! Он вернулся! Только маленький!
Я посмотрела на щенка.
У него были глаза Бима. Умные, добрые.
— Возьмем? — спросил Артем.
— Возьмем, — сказала я.
И мы пошли домой. Втроем.
И я знаю точно: в моем доме никогда, никто и ничто не обидит тех, кого мы приручили.
Это закон.
✒️Ольга Красновская
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
Приятного просмотра и прослушивания, спасибо, что вы с нами! Добавляйте свои любимые мелодии в комментариях! Реклама только платная через администратора, сообщения группы!
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Ссылки на группу
101 934 участника
3 653 участника