Мистические и интересные истории

Бабушкины серьги Марьяна шла не оглядываясь. На кладбище вообще советуют идти, глядя лишь вперёд, а она покидала могилу бабушки, которая умерла три дня назад, подарив ей на память, свои серебряные серьги со странными камнями, названия, которых девушке были не известны, и, завещав жить в своём доме на краю леса. О доме этом ходила дурная молва. Люди считали бабушку Агафью слугой нечистой силы, при этом, не забывая бегать к ней за лечебными травами, да заговорами. С молодых лет все сторонились черноглазой темноволосой ведьмы, разговор не заводили, в жёны не звали. Устав от одиночества, Агафья подалась в город к дальним родственникам, но меньше чем через год вернулась в родные края с ребенком на руках. Никто никогда так и не узнал от кого она родила. Сын подрос, выстроил дом в другом краю деревни, женился и всё реже и реже навещал мать. Агафья сильно и не докучала молодой семье, позовут — рада, забудут — не упрекнет. Долго без детей они жили, пока Агафья не дала жене сына отвар из трав местных, да в первый раз в жизни строго настрого велела пить ежедневно. Та не ослушалась и вскоре у молодых родилась дочь Марьяна. С первых дней бабушка с внучкой полюбили друг друга, даже мать ревновала порой дочь к Агафье. Так ревновала, что хотела даже разлучить их, увезти дочь, но, вспоминая добро свекрови, каждый раз отгоняла от себя эти мысли. Когда Марьяна подросла, окончила школу, продали её родители свой домик, собрали всё нажитое за эти годы и переехали в город. Девушка каждый день звонила бабушке, они долго разговаривали по вечерам, но Агафья скрывала от любимой внучки, что её дни сочтены. Лишь однажды, в середине лета, когда Марьяна получила диплом, позвала она её к себе, позвала, чтоб проститься. Не успела весть о смерти бабушки разлететься по деревне, как пошли сплетни, что старуха передала свой дар (или проклятье?) внучке. Марьянка же ничего особенного за собой не отмечала и предпочитала на слухи не обращать внимания. Теперь на её плечи и так многое свалилось. * * * Новая хозяйка зашла в дом и сразу заметила на столе бабушкин подарок. Когда она их сюда положила? Взяв в руки, долго рассматривала девушка украшения и, наконец, решилась, одеть. В тот же появился перед Марьяной старичок с длинной абсолютно белой бородой. — Приветствую, хозяюшка. Я — домовой, Мефодием меня зовут. Теперь тебе буду по хозяйству помогать. Не волнуйся, всё хорошо будет. — Ты главное молочка нам подливать не забывай, — вмешался кот Василий. — А то, который день не балуешь. Так и зажили они втроём. Марьяна попыталась устроиться на работу в местную больницу, но главврач, которому постоянно нужны были люди, ответила, что «штаб укомплектован и вакансий нет». Впрочем, это не помешало ей через пару недель принять медсестрой дочку продавщицы из магазина. Девушка расстроилась, но унывать не стала. Вон, какой огород большой — прокормит, да и Домовой помогать не забывал, порядок и уют поддерживал. Когда грусть всё же подкрадывалась, Марьяна уходила в лес. Травки лечебные на чай собрать (бабушка её этому научила) или просто душой отдохнуть. В один из таких дней встретила девушка в лесу молодого, красивого, высокого, темноглазого мужчину. Михаил оказался местным лесником, который уже много лет живет совершенно один в домике на опушке. Следит за порядком в лесу, а вот деревню не жалует — не ходит туда. Часто засиживалась Марьяна в его доме до позднего вечера, заставляя не на шутку волноваться своего чёрного кота. * * * Не прошло и месяца, как постучали в её окно с мольбой о помощи. Заболела дочка учительницы — жаром тело полыхает, а врачи лишь руками разводят, сделать ничего не могут. Набрала Марьяна трав, заварила, дала наказ как пить. Лишь первые лучи коснулись крыши, вновь прибежала та женщина с дарами. На поправку ребёнок пошел, спала температура, и девочка даже поела. Марьяна радовалась вместе с ней. Теперь она знала, как здорово иметь возможность помочь. Весть о молодой ведьме распространялась быстрее пожара в лесу и вскоре к девушке выстроилась очередь нуждающихся в её помощи. Не за всё бралась молодая колдунья. Привороты делать отказывалась, мужей чужих уводить не советовала, тем нажила немало врагов себе в лице дурных баб. Но беда пришла, откуда не ждали. Девушка редко ходила по деревне, а тут пришлось ей идти к дальней родственнице, которая привезла из города посылку от родителей Марьяны. В этот момент и приметил её Степан — муж Ларисы, продавщицы местного магазина. Надо отметить, что мужчина по молодости был очень красив, но утопил всю привлекательность в бутылке. Алкоголь, как вор, прокрался в жизнь, лишив близких ему людей любви, заботы, внимания. Синяки не сходили с лица и тела ни у супруги, ни у двух дочерей-подростков, но женщина всё терпела и даже мысли не допускала о том, чтоб расстаться с алкоголиком и тунеядцем. Страсти не шуточные кипели в их семье, женщина ревновала его даже к бабе Зине, отметившей полгода назад восьмидесятилетие. Впрочем, Степан давал повод, не пропуская ни одной юбки. Лариса мужа не ругала, а вот на возможных соперниц кидалась, как разъярённая кошка. — Куда путь держишь, красавица? Может, составишь мне компанию? — Степан в очередной раз был не трезв и кричал вслед прохожим различные пошлости, не обращая внимания, на стоящую рядом жену. Марьяна не ответила, лишь ускорив шаг, постаралась скорее скрыться от испепеляющего взгляда Ларисы. А на следующий день мужчина умер. Позже вскрытие показало, что он отравился палёной водкой. Но в тот час, когда катафалк отъехал от их дома, Лариса уже назначила виновную. — Это ведьма во всём виновата! — Крик Ларисы разнёсся по всей улице. — Она моего мужа сгубила! Сиротами нас оставила! Муж мой любимый, кормилец наш! Как же нам жить тепеееерь?! — Сжечь ведьму! От неё у нас беды! — поддержали вдову. — Сжечь! Сжечь! Сжечь! — Как эхо повторяли всё новые и новые голоса. Никто позже и вспомнить не смог кто принёс бензин и спички, откуда в их руках появились ножи, да дубинки. Разъярённая толпа двинулась к дому на окраине леса. * * * Ещё с первыми лучами солнца, Марьяна ушла в лес. Только это и спасло её от скорой расправы. Обозлённые люди буквально снесли с петель хлипкую дверь. Василий спрыгнул с печи и угрожающе зашипел. — Лови его! Держи! Убить кота! Толпа наступала, недолго думая, рванул Васька в слегка приоткрытое окно, которое его хозяюшка забыла закрыть перед уходом. Люди кинулись следом, но догнать кота не смогли. Со злости облили они весь дом бензином и подожгли. Пламя быстро уничтожало бревно за бревном, доску за доской старинного дома. У самого леса сидели домовой Мефодий и кот Василий, с печалью глядя, как горит их родной дом. — Что я Хозяйке скажу? — Сокрушался домовой. — Не уберёг, не сохранил… — Радуйся, что хоть сами ноги унесли. Не порадовала бы Марьяну наша гибель. А теперь нам её нужно найти раньше ЭТИХ. — Ты прав, мой друг. Поспешим. Будто подслушав их разговор, начали и люди подбираться к лесу. Домовой и кот бежали со всех ног, и чуть не сбили лесника. — Куда вы спешите? Что случилось? Где Марьяна? И что там так горит? Не дождавшись ответа, Миша побежал по тропинке, которой ходила молодая ведьма, оставив в недоумение двух друзей, не ожидавших, что с ними заведут разговор. Жители деревни, к сожалению, встретили Марьяну раньше. Девушка, почувствовав беду, спешила к дому, когда путь ей преградила толпа злых, обиженных на всё людей. В первых рядах стояла Лариса, держа в руке осколок от бутылки. Она же и сделала первый шаг навстречу удивленной девушке, стремясь быстрее покончить с «проклятьем», Как призрак, возвышаясь во весь рост, встал между толпой и Марьяной огромный бурый медведь. Обнажив белоснежные клыки, двинулся хищник на толпу. Люди, бросая на бегу своё оружие, с криками, сломя голову мчались назад, домой. Никто даже не подумал захватить с собой ружьё, не на медведя шли — на хрупкую девушку. Когда последний человек скрылся с глаз, Марьяна подошла к своему спасителю и нежно дотронулась до громадной лапы: — Так вот ты какой, Миша… А я ведь не признала сразу. Лишь звери лесные и птицы стали свидетелями, куда в тот вечер уходила странная компания — молодая ведьма, могучий медведь, домовой и кот. * * * Когда стрелки часов перевалили за полночь, на месте, где ещё недавно стоял дом, появился силуэт девушки. Марьяна собрала ещё теплый пепел и двинулась по главной улице деревни. Все спали, даже собаки не слышали тихих, невесомых шагов. Лишь ветер, выхватывая из её ладоней частички пепла, разносил их в каждый дом, да бабушкины серьги, отражая свет луны, полыхали холодным огнём в ночи. Утром оказалось, что пропали все кошки и коты. Не вернулись они ни через день, ни через неделю. Некоторые жители посёлка привезли котят из других деревень, закрывали их в доме, но лишь наступала ночь, те пропадали. Волнение охватило деревню. Лишь хороший урожай ненадолго притупил тревогу. Люди радовались крупным плодам и кореньям, делали заготовки на зиму. Погреба оказались забиты в каждом доме. Народ связывал небывалую удачу с тем, что они наконец-то избавились от ведьм и теперь живут в мире. Куда подевалась Марьяна, никто не интересовался, только надеялись, что разорвал её в клочья тот дикий медведь, что до паники напугал их летом. С приходом холодов, посетили людей и главные враги — грызуны. Морковь, картофель, свёкла, редька, репа были съедены менее, чем за месяц. Крысы и мыши доедали крупу. Борьба с ними оказалось бессмысленной. Многие начали голодать, приходилось резать скот, который стало сложно прокормить. Кто мог, покидал деревню. Лишь немногие дома обошло крысиное нашествие, да младенцы с каждым днём росли и крепли, здоровый румянец красил щёчки, в то время, как их родители почти голодали. Находились очевидцы, которые рассказывали, что видели, как по ночам их из бутылочки кормит маленький старичок с большой белой бородой. Тогда и вспомнили вновь о Марьяне. Самые смелые ходили в лес, звали девушку домой, совсем забыв, что на месте дома остались лишь головешки. Ведьме некуда было возвращаться. Тяжело пережили жители деревни зиму, но и горе не вечно. Едва растаял снег, расчистили мужики поляну у леса, отстроили новый дом, оставили в нём молоко и хлеб, да вновь попросили Марьяну вернуться. Она не пришла на их зов, зато поутру, жители обнаружили у крыльца своих «потеряшек», все до единой кошки вернулись в дом и активно начали борьбу с вредителями. * * * Много лет прошло, дом пустовал, не дождавшись хозяев. И о ведьме почти забыли, только встретила в лесу молодая девица парня-красавца, темноволосого, большого, как медведь и влюбилась без памяти. Оказались чувства взаимными, и преподнёс он невесте в дар старинные серьги серебряные, камнями украшенные, точь-в-точь, как у Агафьи были… Так началась новая история, на этот раз ещё более счастливая, поверьте на слово старику Мефодию.

Автор:Жуть, да и только СТРАННАЯ НОЧНАЯ ГОСТЬЯ С МЛАДЕНЦЕМ: ИСТОРИЯ, ПОЛНАЯ МИСТИКИ Эта история произошла ещё в довоенное время, в начале 40-х годов прошлого века. Она произошла с родной сестрой моей прабабушки, звали её Мария. На тот момент Марии было уже 40 с небольшим лет, жили они с мужем в очень глухой деревушке Владимирской области (тогда ещё эта деревня относилась к Ивановской области). Деревня и правда была очень глухая, никаких чужих людей туда не приезжало, если только продуктовая лавка раз в неделю (у людей все своё было для пропитания), да родня к кому-нибудь. Деревушка состояла всего из одной улицы: по одной стороне домов 15, и напротив столько же. С одной стороны дорога, с другой большое поле, а за ним лес. Мария жила с мужем в крайнем доме, рядом с полем, все было хорошо, жили зажиточно, одного не было - детей. Мария уже и не надеялась, всё-таки перевалило за 40. Считала, что ее время уже ушло… В один зимний морозный вечер, Мария с мужем собирались спать ложиться, вдруг слышит - собака залаяла во дворе, и стук в калитку… «Кто ещё так поздно?» - возмутились хозяева дома. Жена накинула вязаную шаль, надела валенки и вышла посмотреть. Выходит и глазам своим не верит - у калитки стоит молодая девушка с младенцем на руках, одета уж совсем легко не по погоде.. и говорит: «пустите меня переночевать, пожалуйста, а завтра с утра мы уйдём».. ну, конечно, она вызвала жалость у Марии и она ее впустила. Девушка поблагодарила и сказала, что она прошла всю деревню и никто ее не пустил. Это показалось очень странным Марии, люди-то в деревне добрые живут. Девушка с младенцем вошла в дом. Марии и её мужу очень понравилась эта девушка, от неё веяло добром и она была очень молчаливой. Почти ничего не рассказала о себе. Хозяева дома, как и полагается, гостье отвели самое почетное место - на печке.. тем более с дитём… Ночь прошла очень спокойно, ранним утром Мария проводила мужа на работу, тут и гостья проснулась. Начала собираться в дорогу, даже от завтрака отказалась. Тогда Мария предложила собрать немного еды с собой в дорогу и одела потеплее девушку, а то уж совсем легко одета была для такой суровой зимы, да для малыша отдала свою шаль. Девушка согласилась взять с собой еды, тогда Мария побежала на кухню собрать узелок, торопилась, всего на минуту ушла. Выходит, а девушки уже нет, Мария выбежала на улицу, по сторонам смотрит - ни в сторону поля нет девушки, ни в сторону деревни, словно провалилась. Больше ей деться было некуда, просто испарилась вместе с ребёнком… Пошла Мария к соседям, к одним зашла, к другим, к третьим.. никто женщину с ребёнком не видел, ни к кому никто ночью не приходил, а уж если бы и приходил, то неужели бы не пустили девушку с маленьким ребёнком переночевать? А сама девушка говорила, что никто не пустил… Так и забыла через пару дней Мария об этой странной гостье, а через некоторое время узнала, что беременна. Конечно же, она сразу поняла, что это связано с этой девушкой, что Бог наградил ее за доброту и неравнодушие. А кто-то говорил, что это сама Богоматерь явилась к Марии, чтобы проверить её… Вот такая мистическая история со счастливым концом.

ЗРЯ ТЫ ЕЙ СОЛИ ОДОЛЖИЛА Эту историю мне рассказала баба Галя — соседка. Она как-то пришла ко мне за солью, занять по-соседски. Я как раз пекла пирожки и пригласила попить чай. Она согласилась и сказала, я сейчас расскажу тебе одну историю, хочешь верь, а хочешь не верь, но это было всё с нашей семьей. И расположившись на диванчике, жуя пирожки и запивая их чаем, начала свой рассказ: - Когда мне было семнадцать лет, к нам в деревню приехала к местному кузнецу, его тётка - Алевтина. Была она неказиста, с горбом и с длинным острым носом — ну вылитая баба-яга. Её потом в деревне так и прозвали - бабка-ешка. И хотя у неё и был вид злой колдуньи, на самом деле она была очень доброй и отзывчивой женщиной. Помогала многим, лечила и людей и скотину. А вот действительно злюка, жила на другом конце деревни, звали её Акулина. Кстати, ей наш кузнец был очень люб, но он на неё не обращал внимания. Эта вечно кому нибудь гадости делала. Все об этом знали и лишний раз старались её не злить и не связываться с ней. У кузнеца, как тётка к нему приехала, дела в гору пошли, деньги появились и он наконец решил жениться. Ему давно нравилась моя младшая сестра Варвара, вот к ней он сватов и заслал. Свадьбу решили делать недорогую, чтобы потом начать новую избу строить. И вот во время подготовке к свадьбе приходит к нам эта Акулина и просит мою мамку, одолжить соли на пару дней. Мама удивилась, что она с того конца деревни припёрлась, своих соседей нет что ли. Но соли дала. Только она к воротам подошла, а ей навстречу Алевтина, обошла её не здороваясь, а Акулина повернулась и плюнула ей в след, да ещё и прошептала что-то и пошла бегом. Старушка не долго думая, взяла горсть земли и тоже бросила ей в след и перекрестилась. Мы за этим за всем наблюдали с величайшим удивлением. Алевтина подошла и спросила: - Зачем она приходила? - Соли взять до послезавтра. - Зря вы ей соли одолжили, зло она надумала нашим молодым сделать. Но ничего, я сейчас прочитаю один заговор и воткну нож в угол порога. А когда она принесёт соль обратно, то в дом войти не сможет, отдаст соль за порогом, вы её возьмите, но в дом не заносите, высыпьте в отхожее место. - А что это такое в воротах между вами было? Алевтина усмехнулась: - Обмен любезностями. Прочитала она заговор и воткнула нож прям в угол на пороге и велела его не трогать. Прошло два дня и вдруг мамка говорит: - Идёт Акулина, несчастье нам несёт. Вышла мама за порогу, а Акулина в двери: - Что, подготовились к свадебке? И вдруг её как откинуло назад, она сунула мамке в руку узелок с солью и за ворота. А мама недолго думая, да и отнесла его в отхожее место, как Алевтина советовала. Мы за ней пошли посмотреть, и вот когда она её высыпала, то соль сразу почернела и утонула. - Ну и слава Богу, всё ушло. Спасибо Алевтине, свадьбу и счастье молодых спасла. Видимо завидно стало, что не её в жены позвал, ведьма проклятая. Хотя ей наверное и замуж то нельзя, скорей от вредности и зависти решила гадости сделать. Мы с мамой вечером пошла к Алевтине, поблагодарить за помощь, а она нам и говорит: - Запомните несколько простых вещей и вы убережете и дом и семью: - Во-первых, от непрошеных и злых людей веник надо держать на кухне или за дверью ручкой вниз, а для усиления, можно взять зелёную нитку, наговорить на нее — "Кто ко мне со злом придёт, тот его назад с собой возьмёт" и привязать на ручку веника. - Забейте обязательно новый гвоздь в дверной косяк. Вот что надо читать, когда его вбиваешь: «Гвоздь, я беру тебя, чтобы ты послужил мне и моей семье. Пока ты в моем косяке спишь, всех родных бережешь и сторожишь. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». Он отлично сочетается с подковой. А вот подкова должна быть металлической и лучше старой. Прибивать ее надо над дверью, рожками вниз. - Обычная домашняя соль замечательный оберёг от любого зла и она не требует никаких обрядов. Просто посыпьте порог вашего дома и недруг не сможет причинить вашему дому вред. - Так что и ты запомни эти советы — сказала соседка А я её спрашиваю: - Так значит в долг давать ничего нельзя? - Да нет, почему нельзя, давать можно, только смотря кому и когда. Но это уже другая история. Ладно, давай соль, я пошла — потом посмотрела на меня, что я стою задумавшись и засмеялась — не бойся, я же не ведьма. Просто вспомнила эту давнюю историю. И она трижды перекрестилась, взяла соль, сказала спасибо за пирожки и ушла. А я все равно осталась в сомнении, а вдруг.... Вот такие мы, мнительные. автор ©ФантазеркаИк

Ваганьковское после полуночи (рассказ) Серёжа работал охранником на Ваганьковском кладбище третий месяц. Устроился случайно — увидел объявление, пришёл, взяли без вопросов. Зарплата нормальная, график — ночной. С полуночи до восьми утра. Ходи по территории, проверяй, чтобы никто не лез, не воровал. Просто. Серёжа не верил в мистику. Призраков, духов, всю эту чушь — для него это было байками. Кладбище — обычное место. Тихое, спокойное. Мёртвые не встают, не ходят. Это живые опасны. Первый месяц прошёл без происшествий. Серёжа обходил территорию, сидел в будке, пил чай, читал. Иногда слышал кошек, ветер в деревьях. Всё. На второй месяц он начал замечать странности. Мелкие. Незначительные. Цветы на могилах. Утром он проходил мимо какой-нибудь ограды — цветы свежие, только принесённые. Вечером, перед заступлением на смену, — те же цветы завяли. Совсем. Словно пролежали неделю. Серёжа списывал на жару, на ветер. Потом были следы. Однажды ночью выпал первый снег — лёгкий, припорошил дорожки. Серёжа вышел из будки в три часа ночи, пошёл на обход. Светил фонарём, смотрел под ноги. На снегу были следы. Детские. Маленькие босые ножки. Цепочка следов вела от одной могилы к другой, потом к третьей. Петляла между оградами. Заканчивалась у склепа. Просто обрывалась. Как будто ребёнок растворился в воздухе. Серёжа постоял, глядя на следы. Потом плюнул, вернулся в будку. «Бродяжка какая-нибудь. Или местные дети балуются». Но ночью было минус пять. Какой ребёнок босиком по снегу пойдёт? На третий месяц Серёжа встретил старика. Это случилось в субботу, около двух часов ночи. Серёжа шёл по центральной аллее, мимо известных могил — артистов, писателей, музыкантов. Фонари горели тускло, отбрасывали длинные тени. У могилы Высоцкого стоял мужчина. Старый, лет семидесяти, в длинном чёрном пальто и шляпе. Стоял неподвижно, руки за спиной, смотрел на памятник. Серёжа подошёл. — Дедушка, извините, кладбище закрыто. Как вы сюда попали? Старик не обернулся. — Я здесь работаю. — Работаете? — Серёжа нахмурился. — Кем? — Смотрителем. — Старик наконец повернул голову. Лицо было измождённым, глаза глубоко запавшими. — Слежу за порядком. Чтобы всё было как надо. — Я охранник здесь. Никакого смотрителя нет. — Есть. — Старик усмехнулся. — Просто ты новый. Не знаешь ещё. Серёжа собрался было возразить, но старик уже шёл прочь. Неспешно, ровно. Растворился в темноте между могил. Серёжа попытался догнать — но след потерялся. Словно человек испарился. На следующую ночь старик появился снова. У другой могилы. Стоял, смотрел. Серёжа подошёл. — Слушайте, вы кто такой? — Я же говорил. Смотритель. — Старик посмотрел на него спокойно. — Ваганьковское — старое кладбище. Здесь много тех, кто не ушёл. Застрял. Я слежу за ними. — За кем — за ними? — За мёртвыми. — Старик кивнул на могилы вокруг. — Некоторые не понимают, что умерли. Бродят, ищут дорогу. Некоторые помнят и злятся. Хотят вернуться. А некоторые… просто ждут. Серёжа уставился на него. — Вы того… не поехавший? Старик рассмеялся — хрипло, устало. — Может быть. Но ты скоро сам увидишь. Ваганьковское после полуночи — не то кладбище, что днём. Оно живёт. По-своему. Он снова ушёл. Серёжа смотрел ему вслед, не зная, что думать. В понедельник Серёжа увидел её. Женщину в белом платье. Она стояла в дальнем углу кладбища, у старого участка, где хоронили в девятнадцатом веке. Серёжа проходил мимо, услышал плач. Тихий, надрывный. Свернул с дорожки, пошёл на звук. Женщина сидела на земле у могилы, обхватив голову руками. Длинные тёмные волосы закрывали лицо. Платье старомодное, с кружевами. — Девушка, вам помочь? Она подняла голову. Лицо было бледным, измождённым. Глаза красные от слёз. — Я не могу найти его, — прошептала она. — Он здесь. Где-то здесь. Но я не могу найти. — Кого? — Моего сына. Его похоронили здесь. Но могилу я не помню. Ищу и ищу… Серёжа присел рядом. — Как его звали? Я помогу поискать. Женщина посмотрела на него долго, изучающе. — Николай. Николай Петрович Соколов. Умер в тысяча восемьсот девяносто втором году. У Серёжи похолодело внутри. — В… в каком? — В девяносто втором. — Женщина снова заплакала. — Ему было только семь лет. Скарлатина. Я не смогла его спасти. Серёжа медленно встал. — Вы… сколько вы здесь ищете? Женщина подняла на него глаза. И Серёжа увидел — сквозь неё. Видна была земля, трава, камень могилы. Она была прозрачной. — Не помню, — прошептала женщина. — Долго. Очень долго. Серёжа отшатнулся, развернулся, побежал. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Он бежал по дорожкам, спотыкаясь, до самой будки. Забежал внутрь, захлопнул дверь. Сидел, тяжело дыша, смотрел в окно. Там, в темноте между могил, белело пятно. Женщина стояла на том же месте. Смотрела в его сторону. Потом растаяла в воздухе. Серёжа хотел уволиться. Утром, когда пришла смена, он сказал начальнику: — Я ухожу. Больше не могу. — Что случилось? — Там… там призраки. Я видел. Начальник вздохнул. — Серёга, ты не первый. Все охранники это видят. Рано или поздно. — И что? — И ничего. Работаешь дальше. Привыкаешь. — Он налил чай, придвинул кружку Серёже. — Слушай. Ваганьковское — старое место. Сколько здесь похоронено? Тысяч пятьдесят? Больше? Не все ушли. Некоторые остались. Это нормально. — Нормально?! — Да. Ты же видел: они не нападают? Не трогают? — Нет, но… — Вот и ладно. Просто делай свою работу. Обходи территорию, следи за порядком. Мёртвые — они как живые. У каждого свои дела. Ты им не мешай — они тебе не помешают. Серёжа молчал. — Удвою зарплату, — добавил начальник. — За неудобства. Серёжа подумал. Деньги были нужны. Очень нужны. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Попробую ещё. Он привыкал. Каждую ночь видел их. Старик-смотритель ходил по территории, что-то проверял, записывал в блокнот. Женщина в белом искала сына. Иногда Серёжа слышал её плач — тихий, безнадёжный. Мужчина в военной форме стоял у своей могилы, курил. Серёжа однажды подошёл, заговорил. Мужчина ответил — нормально, спокойно. Рассказал, что погиб в сорок третьем, под Курском. Похоронен здесь, потому что семья московская. Ждёт жену. Она обещала прийти, когда умрёт. Но пока не пришла. Девочка лет пяти играла между могил. Прыгала через ограды, смеялась. Серёжа пытался с ней заговорить, но она убегала, пряталась. Только иногда выглядывала из-за памятников, смотрела большими грустными глазами. Он привык к ним. Перестал бояться. Это были просто… жители. Постоянные обитатели кладбища. У каждого своя история, своя причина остаться. В декабре началось странное. Серёжа заметил: иногда, проходя мимо некоторых могил, он чувствовал тяжесть. Физическую. Словно кто-то клал ему на плечи руки. Тянул вниз. Возле одной могилы — старой, с покосившимся крестом — тяжесть была особенно сильной. Серёжа проходил мимо и буквально пригибался. Давило так, что дышать тяжело. Он спросил у старика-смотрителя: — Что там? В той могиле? Старик посмотрел туда, нахмурился. — Там тот, кого не надо тревожить. — Кто? — Убийца. Похоронен в тысяча девятьсот двадцать восьмом. Зарезал семерых. Его повесили, а тело отдали семье. Похоронили здесь. — Старик помолчал. — Он злой. Очень злой. Не подходи близко. — А если подойду? — Попытается забрать. В землю. К себе. Серёжа поёжился. — И что, он здесь… есть? — Есть. Всегда здесь. Не может уйти — слишком много грехов. Но и смириться не может. Злится, ждёт. Если кто подойдёт слишком близко… — Старик провёл рукой по горлу. — Бывало. — Что бывало? — Люди пропадали. Приходили ночью — на следующий день находили. Мёртвыми. У той могилы. Причина смерти неизвестна. — Старик посмотрел на Серёжу. — Не подходи. Обходи стороной. Серёжа кивнул. Но любопытство грызло. В новогоднюю ночь Серёжа был один. Все ушли праздновать, а он заступил на смену. Тихо, спокойно. Снег падал крупными хлопьями, укрывал могилы белым одеялом. В полночь начался салют. Серёжа стоял у ворот, смотрел на небо. Вспышки, грохот, огни. А потом услышал голоса. Много голосов. Со всех сторон. Разговоры, смех, пение. Он обернулся. Кладбище ожило. У могил стояли люди. Десятки, сотни людей. Старики, молодые, дети. Все в старой одежде — девятнадцатый век, начало двадцатого, военная форма, советские костюмы. Они разговаривали друг с другом, смеялись, обнимались. Как на встрече. Как на празднике. Серёжа стоял, не в силах двигаться. Старик-смотритель подошёл к нему. — Не бойся. Это каждый Новый год. Они встречаются. Видятся. Вспоминают. — Они все…? — Мёртвые. Да. Но для них это важно. Один раз в году они могут быть вместе. Как раньше. Как живые. Серёжа смотрел на толпу призраков. Женщина в белом нашла мальчика — маленького, семи лет. Они обнимались, плакали от счастья. Военный встретил женщину — пожилую, в платке. Его жена, наверное. Она умерла, пришла к нему. — Красиво, — прошептал Серёжа. — Да, — согласился старик. — Смерть не конец. Здесь они продолжают жить. По-своему. Празднование длилось до рассвета. Потом, когда забрезжил свет, призраки начали растворяться. Один за другим. Исчезали, как утренний туман. К восьми утра кладбище опустело. Серёжа стоял один, среди белого снега и тихих могил. Прошёл год. Серёжа привык. Полностью. Кладбище стало его вторым домом. Он знал каждую дорожку, каждую могилу. Знал, где кто похоронен. И кто из них остался. Разговаривал с призраками. Помогал им иногда — подправить венок, убрать мусор с могилы. Они благодарили. По-своему. Старик-смотритель стал другом. Они часто сидели вместе, пили чай (призрачный чай, который Серёжа не пил на самом деле, но делал вид). Говорили о жизни, смерти, о том, что между. — Ты хороший охранник, — однажды сказал старик. — Лучший за последние годы. — Спасибо. — Когда умрёшь, можешь остаться. Буду рад компании. Серёжа рассмеялся. — Ещё рано думать об этом. — Никогда не рано. — Старик посмотрел на него серьёзно. — Смерть приходит внезапно. Надо быть готовым. Это случилось в феврале. Серёжа обходил территорию, как обычно. Два часа ночи, тихо, снег поскрипывает под ногами. Он проходил мимо той могилы. С убийцей. Обычно обходил стороной, но сегодня снег замёл дорожку, пришлось идти ближе. Тяжесть навалилась мгновенно. Серёжа согнулся, схватился за ограду. — Иди сюда, — прошептал голос из-под земли. — Иди. Я одинок. Мне нужна компания. — Отвали, — прохрипел Серёжа, пытаясь разогнуться. Тяжесть усилилась. Он упал на колени. Руки утонули в снегу, дальше — в земле. Мягкой, тёплой, засасывающей. — Иди вниз. Ко мне. Будешь моим. Серёжа пытался встать, но земля держала. Тянула вниз. Он погружался — по локоть, по грудь. — Нет! — заорал он. И тут появился старик. Материализовался из воздуха, схватил Серёжу за плечи, потянул вверх. — Держись! Серёжа вцепился в него. Земля не хотела отпускать, тянула, засасывала. Но старик был сильнее. Он вырвал Серёжу из могилы, отбросил в сторону. — Беги! Серёжа вскочил, побежал прочь. Старик шёл за ним, прикрывая. Они добежали до безопасного расстояния. Остановились, тяжело дыша. — Спасибо, — выдохнул Серёжа. — Я говорил — не подходи, — старик покачал головой. — Он почти забрал тебя. — Почти? — Ещё немного — и утащил бы. Навсегда. Серёжа посмотрел на свои руки. Они были в земле, холодные, дрожали. — Что бы было? — Умер бы. А душа застряла здесь. Стал бы таким же, как мы. — Старик усмехнулся. — Но ты не готов ещё. Рано тебе. После того случая Серёжа стал осторожнее. Обходил опасные могилы. Слушал предупреждения призраков. Уважал кладбище. Прошло ещё полгода. Серёжа не собирался увольняться. Работа нравилась. Несмотря на всё. Однажды ночью старик сказал: — Я ухожу. — Куда? — Дальше. Моё время истекло. Я слишком долго здесь. Пора идти. — Куда — дальше? Старик посмотрел на небо. — Туда. Где должны быть мёртвые. Я задержался. Но теперь зовут. Надо идти. — А кладбище? Кто будет смотрителем? Старик улыбнулся. — Ты. — Я?! — Ты видишь их. Понимаешь. Уважаешь. Ты подходишь. — Он протянул Серёже блокнот. — Вот. Записи. Кто где, кто что. Следи. Помогай. Береги порядок. Серёжа взял блокнот. Тяжёлый, старый, исписанный мелким почерком. — Я… я не знаю, как. — Научишься. — Старик положил руку на плечо Серёжи. — Ты хороший человек. У тебя получится. Он отступил. Его фигура начала светлеть, растворяться. — Спасибо, — сказал старик. — За всё. И исчез. Серёжа стоял один, сжимая блокнот. Вокруг было тихо. Кладбище спало. Но он знал: с рассветом придут люди. Живые. С цветами, слезами, памятью. А ночью вернутся другие. Мёртвые.

БОЛОТО СКРОЕТ ВСЕ СЛЕДЫ... Родители моего мужа живут в деревне. Вокруг деревни лес, богатый грибами, ягодами, зверьем. Но есть одна проблема — это болота, они буквально опоясывают село. Местные жители, которые знают все места вдоль и поперёк и то не раз натыкались на неизведанные топи. В начале 2000 годов в село приехала жить и работать новая учительница Татьяна Алексеевна с сыном. До переезда они жили в городе, семейная жизнь не заладилась. После развода совместно нажитую квартиру бывшие супруги продали, деньги поделили. Этих денег хватило, чтобы купить в селе неплохой домишко. Сын Ванька учился в 9 классе. Хороший, спокойный мальчишка, помощник для матери. Ванька после школы мечтал поступить в Политех, хотел стать инженером, как отец. В то время, когда местные мальчишки гоняли на мотоциклах, да бегали в клуб Ванька сидел за учебниками. Вечером перед сном он пошёл проверить собаку, что-то не было слышно её звонкого лая. Пурга уже не первый раз убегала. То каким-то образом освободится из ошейника, то цепь оборвёт. Ванька заглянул в дом, крикнул матери: -Мам, Пурга опять сбежала, пойду её поищу. Мама даже не успела ничего ответить, как за ним захлопнулась дверь. Позже соседи подтверждали, что видели Ваньку, который шёл по улице и звал собаку. Но домой он больше не вернулся. Татьяна Алексеевна стояла у окна, смотрела то на часы, то на калитку. В груди что-то ныло... Она накинула ветровку и вышла на улицу. Уличных фонарей не было, темнота кромешная. Она не знала в какую сторону идти искать сына. Дошла сначала до одного края деревни, вернулась домой, когда поняла, что Ванька так и не вернулся пошла на другой край деревни искать. Только уже не шла, а бежала, сердце от страха за сына было готово выпрыгнуть из груди. Но ни его, ни собаки нигде не было. Татьяна вернулась домой, постучала к соседям у которых был телефон, попросила позвонить участковому. Тот сказал, что приедет утром, если Ванька не вернётся. Но попытался успокоить женщину, что может её сын с девочкой какой задружил. Но мать знала, что случилась беда, Ванька просто так бы не позволил себе гулять посреди ночи. Соседка налила Татьяне Алексеевне валерьянки и просила успокоиться. Но как успокоишься, когда твой мальчик не понятно где. А если с ним что случилось, а если ему нужна помощь? Татьяна просидела всю ночь на лавочке, возле калитки, вглядываясь в ночную темноту. Останавливала парочки, которые проходили мимо и у всех спрашивала не видел ли кто Ивана. Утром, выйдя во двор, Татьяна Алексеевна увидела Пургу, которая мирно спала в своей будке. Когда та увидела хозяйку, подскочила к ней виляя хвостиком. У Татьяны Алексеевны будто произошёл нервный срыв, она схватила палку, которая попалась под руку и начала ею бить собаку: -Это ты во всём виновата, он тебя пошёл искать и пропал. Убью гадину. Пурге повезло, что она была не привязана, она кинулась бежать от хозяйки, проскользнув в дыру в заборе. Пурга не понимала в чём её вина. Утром приехал участковый, который был один на две деревни. Взял у матери показания, попросил найти фотографию Ивана. Собрался народ, участковый обозначил круг поиска. Никто из местных жителей не остался равнодушным, все кто мог – пришёл. На следующий день милиция с города приехала, кинолог с собакой, расширили круг поиска. Следователями тогда выдвигалось много версий, что уехал к отцу после ссоры с матерью или что погуляет с друзьями и вернётся, проверяли местных хулиганов, прошерстили местные околки, вдруг ночью заблудился, но всё безрезультатно. Опрошены все жители деревни, расклеены ориентировки в селе и соседних деревнях. Ничего, как в воду канул, никаких следов мальчишки найти не удалось. На девятый день Татьяне приснился сын, во сне он сказал матери, что ему холодно и страшно. Он просил мать забрать его оттуда. Татьяна подскочила вся в слезах, начала метаться по дому, не понимая, как помочь ему, откуда его забрать, где он. Она сходила с ума от собственного бессилия. Поиски Ивана спустя время были остановлены. Но Татьяна будто обезумела, ходила по селу вся чёрная от горя, спрашивала у людей не видел ли кто Ивана. Местные женщины пытались помочь матери: -Танечка, дорогая, да мы же следователю всё рассказали, сколько дней вместе со всеми в поисках твоего сына принимали участие. Давай мы тебя до дома проводим? -Времени уже много, нужно Ваньку найти, а то стемнеет скоро, а он у меня ребёнок ещё сосем, испугаться может. Всё чаще местные жители видели Татьяну на пригорке в конце села, она стояла там и смотрела в даль. Когда местные попытались её от туда увести она сказала: -Ваня там, он зовёт меня... -Татьяна Алексеевна, голубушка Вы наша, да нет там Вашего Ванечки, там за лесом болото, да топи. Зачем бы он туда пошёл??? -Зачем - не знаю, но он зовёт меня. А Вы что его не слышите? Через несколько месяцев начался сезон охоты. И вот притаились мужики местные в кустах, сидят потихоньку, выжидают дичь. Смотрят вдалеке на краю болота женщина стоит, в воду смотрит и песню поёт, что-то типа колыбельной. У них аж мороз по коже пробежал - откуда тут она? И опомниться они не успели, как она вперёд шагнула, да сгинула в трясине. Мужики в деревню, вызвали участкового, тот водолазов. Начали женщину искать. Оказалось, что это была местная учительница Татьяна Алексеевна, а рядом с ней в трясине болотной нашли её сынишку Ваньку. Вся деревня тогда гудела. Но, как мальчонка мог там оказаться было не ясно. Примерно через пару дней в милицию явился местный житель Владимир из соседней деревни, парень, чуть постарше Ивана. Как он рассказал, они с другом Антохой в тот роковой вечер хорошо выпили и решили втихаря отцову машину взять покататься. Поехали в соседнюю деревню. В итоге не справились с управлением и сбили парнишку, который шёл в темноте по обочине. Тот отлетел и головой об камни. Они с другом сильно испугались, решили скрыть следы преступления. А где их скрыть лучше, как не в болоте? Положили мальчишку в багажник, увезли за деревню, там потом волоком оттащили к болоту и скинули. Машину отмыли, а отцу сказали, что фару разбили, да крыло помяли, когда хотели девчонок местных после дискотеки покатать. Отец сыну тогда хорошего ремня всыпал, даже несмотря на то, что тот уже взрослый совсем. Но провести параллель с пропажей мальчишки из соседнего села и помятой машиной отцу не хватило мозгов. О произошедшем той ночью ребята договорились молчать, в тюрьму никто из них не хотел. Но мальчишка, который не был за рулем впал в депрессивное состояние после произошедшего. Антон спустя несколько месяцев повесился у себя в сарайке, но за день перед смертью он рассказал Вовке, что не может забыть тот случай. Лучше бы они тогда пошли в милицию и понесли наказание. Антон сказал, что когда они несли этого парня к болоту, то он был ещё жив, он пытался уцепиться за рукав куртки Антона. Но тот так был пьян и испуган, что не сказал об этом Вовке и они получается утопили в болоте живого парнишку, которого ещё можно было спасти. Из разговоров родителей Вовка знал, что женщина в соседнем селе везде ищет своего сына, сходит от горя с ума. После смерти друга и после того, что он ему рассказал Вовка не мог больше молчать, он решил прийти с повинной. Хотел попросить прощение у матери того мальчика. Но не успел. Теперь на его совести ещё одна загубленная жизнь...

Как я с домовым познакомилась (рассказ) Раньше квартиру я снимала в новостройке на Некрасовке. Двадцать третий этаж, панели, пластиковые окна, белые стены. Чистая, светлая, пустая. Прожила там два года и ни разу не почувствовала, что это мой дом. Просто место, где я ночую. В марте хозяйка подняла цену, я стала искать другое жильё. Риелтор показывал разные варианты, все похожие друг на друга. А в один день повёз в Сокольники, в старый дом в Песочном переулке. Сталинка, шесть этажей, подъезд с чугунными перилами. Квартира на четвёртом этаже. Вошла и сразу поняла, что это моя квартира. Не знаю, как это объяснить. Коридор длинный, паркет скрипит. Комнаты высокие, потолки метра четыре, лепнина по углам. Окна огромные, старые, с форточками. Кухня маленькая, плита советская, но работает. Ванная с чугунной ванной на ножках. Всё старое, потёртое, но живое. Я прошла по комнатам и почувствовала, что здесь пахнет домом. Не знаю чем именно. Деревом, может. Или пылью. Или чем-то ещё. Хозяйка квартиры оказалась пожилой женщиной, Ниной Петровной. Жила тут с пятидесятых годов, теперь переезжала к дочери в Подмосковье. Она показывала мне шкафы, рассказывала, где что лежит, какая розетка не работает. Потом остановилась на кухне, налила себе воды из-под крана. — Дом старый, Катенька. У него душа есть и свои порядки. — Какие порядки? — Да ты не бойся, ничего страшного. Просто он не любит, когда шумно по ночам. Соседи снизу один раз ремонт затеяли, до часу ночи долбили. Так у них на следующий день труба полопалась, всю ванную залило. Вот. И ещё он не любит, когда грязно. Не то чтобы прямо вылизывать всё надо, но чтоб порядок был. Вещи на местах. Посуду помыть вовремя. Я кивнула. — А ещё угощать надо по четвергам. Я всегда молоко оставляла на подоконнике. Или кашу. Хлеб с солью можно. Он это дело уважает. — Кого угощать? Нина Петровна посмотрела на меня так, будто я спросила что-то очевидное. — Да хозяина же. Домового. Каждый дом своего хозяина имеет, это ж известное дело. Я тридцать лет тут прожила, всегда с ним ладила. Ты тоже поладишь, если угощать будешь, да порядок соблюдать. Он добрый, мой-то. Помогает даже. Вот у меня один раз кольцо обручальное закатилось за батарею, я и не знала куда. На следующий день на комоде лежит. Само, значит, нашлось. Я не знала, что ответить. Кивнула. Подумала, что старушка немного не в себе и верит в сказки. Но квартира мне нравилась, цена устраивала. Я подписала договор. Переехала через неделю. Вещей у меня было немного, всё поместилось в машину друга. Мы привезли коробки, поставили их в комнате. Друг помог собрать кровать, повесить шторы, потом уехал. Я осталась одна. Села на кровать, посмотрела по сторонам. Пустые стены, коробки на полу, тишина. За окном темнело, фонари зажигались. Я встала, пошла на кухню, поставила чайник. Он старый, эмалированный, Нина Петровна оставила. Свистит очень громко, когда закипает. Пила чай, смотрела в окно. Вспомнила про слова Нины Петровны про хозяина. Улыбнулась. Потом подумала, что хуже не будет. Взяла блюдце, налила молока, поставила на подоконник. — Ну, здравствуй, хозяин. Я теперь тут жить буду. Почувствовала себя глупо. Выключила свет и легла спать. Утром проснулась от солнца. Оно било прямо в лицо, я забыла задернуть шторы. Встала, пошла на кухню. Блюдце на подоконнике было пустое. Я остановилась, посмотрела. Молока не было. Подумала, что испарилось за ночь. Или расплескала, когда ставила. Первую неделю я разбирала коробки. Раскладывала одежду в шкаф, книги на полки, посуду в буфет. Квартира обживалась медленно. Я приходила с работы, готовила ужин, ложилась спать. По четвергам ставила молоко на подоконник. Не знаю зачем. Привычка, что ли. Через две недели начались странности. Не пугающие. Наоборот. Я просыпалась под одеялом, хотя обычно ночью я всегда сбрасываю его и под утро замерзаю. Приходила с работы, а на кухне пахло свежим хлебом, хотя я его не пекла. Хлеба, конечно, не было, но запах добавлял ощущение уюта. Искала ключи, находила их аккуратно лежащими на комоде, хотя раньше я всегда бросала их куда угодно, только не на положенное место. Ботинки у двери стояли парами, хотя я всегда раскидывала их как попало. Я не придавала значения. Думала, что просто подсознательно начала быть аккуратнее. А потом был случай с чашкой. Я разбила её в субботу утром. Любимую, керамическую, с синими цветами. Уронила на пол и она раскололась на три части. Я расстроилась, собрала осколки, выбросила. На работе весь день думала про эту чашку. Купила её на ярмарке в Измайлово, мастер делал вручную. Пришла домой вечером. Вошла на кухню. На столе стояла чашка. Целая. Я взяла её в руки, повертела. Та самая. Синие цветы, трещинка на ручке. Я помню эту трещинку, она была с самого начала. Села на табурет, смотрела на чашку. Сердце билось быстро. Потом встала, открыла мусорное ведро. Осколков там не было. Я налила в чашку воды, выпила. Руки дрожали. На следующий день я позвонила Нине Петровне. Она ответила не сразу. — Алло? Катенька, это ты? — Да, Нина Петровна. Извините, что беспокою. — Да ладно, не извиняйся. Что случилось-то? — Да, всё хорошо. Просто хотела спросить. Вы говорили про хозяина. Он правда есть? Нина Петровна хмыкнула. — Ну а как же. Конечно, есть. Ты что, думала, я выдумываю? Я ж тебе говорила, тридцать лет прожила, он всегда был. То носок найдёт, который я искала, то обувь почистит. Один раз я чайник на плите забыла, ушла к соседке. Прибегаю, а он выключен. Я ж точно помню, что не выключала. Вот. Хороший хозяин достался, заботливый. — А вы его видели когда-нибудь? — Да зачем мне его видеть? Я и так знаю, что он есть. Чего там, высматривать его. Он свои дела делает, я свои. Живём дружно. Ты молоко-то оставляешь? — Оставляю. — Ну вот и ладно. Значит, всё правильно делаешь. А что случилось-то? — Да так, ничего. Спасибо, Нина Петровна. — Ты главное не бойся его. Он добрый. Если что не так делаешь, он не обидит, просто намекнёт. Вот у одной женщины, что до тебя тут жила, всё время тарелки на столе грязные стояли. Так у неё они сами со стола попадали. Раз упала, два упала, она поняла намёк и съехала. А ты аккуратная, вижу. У тебя всё будет хорошо. Я поблагодарила, положила трубку. Села на кухне, смотрела на подоконник. Блюдце с молоком стояло пустое. Вечером я достала из шкафа старую скатерть, застелила стол. Нарезала хлеб, насыпала соль в солонку, налила молоко в мисочку. Всё поставила на край стола, у окна. — Спасибо, — сказала я тихо. — За чашку. И за порядок. Почувствовала себя нелепо. Но в то же время как-то тепло. Легла спать. Проснулась ночью. Часа в два, наверное. Услышала тихий скрип в коридоре. Не испугалась. Лежала, слушала. Кто-то ходил. Медленно, осторожно. Паркет поскрипывал. Потом стихло. Утром на кухне хлеб был надкусан. Молоко выпито. Солонка стояла на прежнем месте. Я убрала со стола, помыла посуду. Улыбнулась. С тех пор я всегда оставляла угощение по четвергам. Иногда молоко, иногда кашу, иногда просто хлеб с солью. Утром всё всегда съедено. Я перестала терять вещи. Еда не пригорала на плите. Цветы на подоконнике росли быстрее обычного. Когда я болела, просыпалась с тёплым одеялом на плечах. Подруга приезжала в гости, говорила, что у меня очень уютно. Спрашивала, как я добилась такой атмосферы. Я не знала, что ответить. Просто уютно. Как будто дом сам создаёт атмосферу. Зимой я заболела гриппом. Лежала три дня с температурой. На второй день проснулась, а на тумбочке стоит чашка с горячим чаем. Липовый, с мёдом. Я не заваривала его. Точно. Выпила и заснула. Проснулась, чашка пустая стоит на подоконнике. Рядом лежит чистый носовой платок. Я встала, подошла к окну. — Спасибо, хозяин. Мне показалось, что паркет в коридоре тихо скрипнул в ответ. Весной Нина Петровна позвонила, спросила, как дела. — Нормально всё, Нина Петровна. Хорошо тут. — Ну слава богу. Значит, он тебя принял. Я ж говорила, что у меня хозяин добрый. Ты молоко-то не забываешь? — Не забываю. — Умница. Знаешь, а та женщина, что до тебя жила, она мне потом звонила, жаловалась. Говорит, не комфортно ей было. Всё время какие-то звуки, вещи не на месте. А я ей сразу сказала, что надо угощать, порядок соблюдать. Не послушала. Вот и не ужилась. А ты молодец. Передай ему привет от меня, скажи, что Нина Петровна вспоминает. Хорошо мы с ним жили. Вечером я поставила на подоконник тарелку с блинами и мёдом. Нина Петровна говорила, что он блины любит. — Нина Петровна передавала привет. Говорит, что помнит. Легла спать. Ночью снова слышала шаги. Тихие, мягкие. И паркет скрипел по-доброму. Я живу в этой квартире уже три года. Собираюсь выкупить её у Нины Петровны. Она согласна продать. — Ты хорошая девочка, Катенька, — сказала она по телефону. — Я спокойна, что квартира в хороших руках. И хозяин одобряет, я чувствую. По четвергам я всё ещё оставляю угощение. Иногда слышу шаги ночью. Иногда нахожу вещи на неожиданных местах, но всегда там, где они нужны.

ПРОКЛЯТИЕ МОЕГО ПРАДЕДА. Я сам никогда бы не поверил в подобную историю, если бы это не произошло лично со мной, вернее, с моей семьёй. Семья моя простая, рабочая. Мать с отцом всю жизнь на заводе вкалывали. Дед не знаю, кем работал. Вернее так, знать знаю – слышал, просто, когда я родился дед мой, Иван Ильич Пересветов, уже был на пенсии. А вот бабушку свою Марию Гавриловну я помню только по фотографиям – она умерла, когда я был совсем маленьким. Я очень любил своего деда, очень. Можно сказать, он-то меня вырастил и воспитал. Мать с отцом вечно на работе. А я весь день с дедом. С младенчества. В детский сад меня не отдали, потому что болел часто. Вот и сидели с ним целый день дома, гуляли мало, только во дворе. Деду тяжело было ходить. Во-первых, потому что он был ровесник века, как он сам любил себя называть, 1900 года рождения. Во-вторых, осколок, засевший в ноге ещё с войны, давал о себе знать постоянно. А вырезать его дед не хотел, мы, говорил, с ним срослись, с ним, говорил, меня и похоронят. Общение со стариком не было для меня напряжным, наоборот. Дед был потрясающим рассказчиком, знал много интересных жизненных историй, сказок, которые рассказывал как-то по-особому, на свой манер, иногда допридумывал что-то, иногда переделывал конец историй. Он часто мне рассказывал про наш род, про своих братьев, про маму, про своего дедушку, которого очень любил. Но как только я спрашивал его про отца, то есть про моего прадеда, дед мрачнел и переводил разговор на другую тему. Когда я был маленьким, конечно, этого не замечал, а вот повзрослев, понял: дед ни за какие коврижки не хочет о нём говорить. Но вдруг в один прекрасный момент, как говорится, дед сам затеял разговор о своём отце, о человеке, чьё имя никогда не произносилось в нашей семье. Мне было тогда 26 лет. Я уже 3 года был женат. Но мы всё так и жили все вместе в трёшке в хрущёвке, которую родители получили от завода ещё при советской власти. Дед вошёл ко мне в комнату, когда все домашние ушли на работу, присел на стул и, по-стариковски растирая ладонями больные колени, начал говорить мне, полусонному, мало что соображающему с утра: - Вот что, Павел, я хочу тебе сказать! Ты должен знать! Детей у тебя не будет! Выпалил дед на одном дыхании и замолчал, опустив голову. - Здрасте, приехали! Дед, это ты меня разбудил после ночной смены ради того, чтобы сказать мне это? – как можно спокойнее пытался произнести я. Конечно, если бы это был кто-то другой, то он бы был моментально послан мной далеко и надолго. Но это был дед – человек, на которого за всю свою жизнь я ни разу не повысил голоса и ни разу не обиделся. Он продолжил говорить, не поднимая головы и не переставая поглаживать свои колени: - Конечно, с тобой об этом должен был поговорить отец, но он молчит, не знаю почему. Может, боится. Может, думает, обойдётся. Не обойдётся, внучок, не обойдётся. Дед достал из кармана брюк носовой платок и приложил к глазам. И тут я понял, что мой железобетонный дед, прошедший всю войну от начала и до конца, плачет. Это моментально заставило меня проснуться. Я вскочил с постели и подбежал к нему: - Дедунь, милый, ты что? Не плачь! Ну, с чего ты всё это взял? – пытаясь его успокоить, я обнял дорогого мне старика за плечи и гладил его седую голову, как когда-то делал он, стараясь успокоить меня, маленького, плачущего. - Род Пересветовых на тебе может закончиться, Паша! Вот что не даёт мне спокойно умереть. - Ну, что за глупость, дедунь? Машка вон в поликлинику там свою бабскую ходила. Врач ей сказал, что всё, мол,нормуль. И дети будут. Просто мы ещё мало живём вместе. Три года – это не показатель. - Не будет, Пашенька, не будет. Тут врач не поможет. Прокляты мы. Вернее, я, - дед не переставал плакать. - А кто тебя проклял? – не веря, что сам об этом спрашиваю, задал вопрос я. - Мой отец, Илья Петрович! – прочеканил дед и перестал плакать. - Так, подожди! С этого момента поподробнее, - сказал я и сел на край кровати напротив деда. И дед начал свой рассказ… ***- Я никогда не рассказывал тебе про своего отца, потому что рана эта до сих пор не заживает, внучок. И я до сих пор не понимаю, как он мог так с нами поступить. - С кем с вами? – недопонял я. - Со мной и с братом моим Павлом. - Подожди, ты же говорил брата Петром звали, ну, того, который в Гражданскую погиб, как ты говорил. Разве нет? - Да, одного Петром, другого Павлом. Тебя и назвали в честь него. Это я уговорил твоих родителей, чтоб тебя Павлом назвали. Думаю, раз не он сам, то хоть имя и память о нём будут жить. Я молчал и смотрел на деда, ждал продолжения его рассказа. И он продолжил: - Они двойняшки были – Петр и Павел. Они родились на Петров день. Я моложе их был на три года. Мы хорошо жили, богато. Ну, четыре мужика в семье, четыре работника, конечно. Кулаками нас в селе считали. Только какие мы кулаки? Мы с утра и до ночи в поле. Всё своим горбом. А тут революция. Мы с Павлом к красноармейцам прибились. А что? Вроде они всё правильно говорили: «Хлеб – крестьянам! Фабрики – рабочим!» А отец нас не принял советы. И Пётр ни в какую. Вот и пошёл меж нами в семье сыр-бор да один раздор. Но всё ещё терпимо было, пока с Петром беда не случилась. Приехал продотряд в село, стали зерно по амбарам искать. Нашли у Петра. Он тогда уже обженился, детишек завёл. Дом рядом с родительским выстроил. Всё чин по чину. Продотрядовцы стали у него зерно отбирать, он в штыки, ну, то есть за винтовку. Так они его на глазах у отца и порешили, как говорится, без суда и следствия. Родители наши сирот и молодую вдову к себе в дом взяли, чтоб с голодухи они не померли. А когда мы с Павлом после службы-то вернулись, отец нас на порог не пускает. Вы, говорит, ироды краснопёрые, не имеете право на порог этого дома ступать. Иуды вы, говорит, отца и брата предали. Дед замолчал, выплеснув из себя всё это, словно опустошённый кувшин, из которого вылили всю воду до капли. - Ну, и что?! Ну, сказал он вам это, и что? О каком проклятии ты говоришь? – не понимал я. - О самом страшном – родительском. Стоим мы с Павлом перед родителями с опущенными головами, а отец ногами топочет, кричит: «Будьте вы прокляты, иуды. Незачем вашему семени по земле сеяться. Вот вам моё отцовское проклятие!» Мамка наша кинулась ему на шею, блажит: «Побойся Бога, отец! Детей родных проклинаешь! Это ведь и твоё семя прекратится!» А он ей и отвечает: «Моё не прекратится! Вон оно моё семя на печке сидит – Колька да Стёпка! А вырастут, так будут Николай Петрович и Степан Петрович! А этих двоих предателей вон из сердца и со двора, как сорную траву! Они думали, что умнее всех! Ан, нет! Пусть теперь попробуют отцово проклятие перебить. Вот им!» Произнеся эти слова, отец вытянул в нашу с Павлом сторону мозолистую фигу. Мать упала на колени и, подняв глаза к небу, зашептала какую-то молитву. Выйдя с родного двора, я обернулся: отца уже не было на пороге, а мать всё стояла на коленях и. обливаясь слезами, о чём-то просила Бога. Дед замолчал. - А что было дальше, дедунь! – вывел я его из ступора. - А что дальше! Мы ушли с Павлом из родительского дома. Каждый пошёл своей дорогой. Как раз тут вскоре и войне конец. Я про Гражданскую войну говорю. В городе обосновались. Я на завод наш пошёл, Павел по продовольственной части пристроился. Обженились оба. Сначала он, потом я. Живём мы, значит, семьями. Год живём, два живём, пять живём, а детей всё нет и нет. Ни у него, ни у меня. Жёнам про проклятье не говорим, молчим. Я-то боялся Марусе, бабушке твоей, сказать. А Павел, оказалось, не очень-то верил в это проклятье. Только вот как десятый годок нашей бездетной жизни пошёл, словно подменили мою Марусю. Стала она по бабкам таскаться. Одна, видно, сильная оказалась и рассказала ей всё, что увидела: «Не твоя это вина, девка, что детей у тебя нет. Проклятое семя детей не родит». А потом поведала ей о проклятии нашего отца. Маруся плакать, рыдать. А бабка эта ей и говорит: «Отцово проклятье не перебить никому. Только и материнское заступничество ему в силе не уступит». Маруся моя, конечно, слов этих не поняла. А я-то сразу сообразил, что, оказывается, мать наша не зря на коленях стояла - она отцовское проклятие молитвой перебивала. А потом жена и говорит мне, что, мол, бабка эта меня просила прийти к ней. Я согласился сразу. Только просил Марусю, чтоб об этом никто из знакомых не знал. Я всё-таки партийный был. Пришёл я, значит, к ней. Один. Как она и велела. Захожу, а она мне с порога грубо так и говорит: - Ну, что, проклятое семя! Готов за продолжение рода своего побороться? - Готов, - говорю. - Что делать надо? - А за сумасшедшую меня не посчитаешь, если скажу? - Ты скажи, а я уж потом сам решу! - Надо тебя в прошлое вернуться и того продотрядовца, что брата твоего застрелил не пустить в ваше село. Она говорила об этом так просто, как будто посылала меня в магазин за хлебом. Я, возможно, и покрутил бы пальцем у виска, но вспомнив слёзы моей дорогой Маруси, решил не грубить гадалке и спросил: - Как мне это сделать? - Это другой разговор. Слушай! *** Я весь превратился в слух. Гадалка продолжила: - Как ты этого продотрядовца остановишь – твоё дело: может, убьёшь, может, какую другую каверзу придумаешь, но цель у тебя одна – не пустить его в село. Мне стало как-то не по себе от её слов – так просто она говорила о жизни и смерти человека. Но на кону стояло самое дорогое для меня – счастье и спокойствие моей Маруси, поэтому я сидел, молчал и внимал каждому её слову. Вдруг вопрос родился в моей голове, и я на полном серьёзе спросил: - Это ладно, там разберусь. Только как мне его узнать, красноармейца этого из продотряда? - А я тебе его сейчас покажу! – спокойным тоном сказала ворожея. Она опять произнесла это так обыденно, так запросто, что я на секунду усомнился в правдивости её рассказа. Но она в одно мгновение развеяла все мои сомнения, подозвав к своему «рабочему» столу лёгким кивком головы. Я послушно подошёл. На столе стояла какая-то бадейка с водой. Вода была кристально чистой ровно до того момента, как колдунья не бросила в нее пучок какой-то сухой травы. Второй такой же пучок она тут же подожгла от горевшей на столе свечи и стала этим дымом окуривать бадейку с водой. От пряного запаха этой неизвестной мне сухой травы у меня закружилась голова, веки отяжелели, и мне захотелось присесть и уснуть. - Не спи! - приказала она тихим голосом, но с волевой интонацией. – Смотри внимательно. Его лицо покажется в воде ровно на две секунды и исчезнет. Тебе надо не просто его рассмотреть, тебе надо его запомнить, чтобы там, в прошлом, куда ты вскоре должен отправиться, ты нашёл бы его и остановил. Я щёлкну пальцами и скажу «раз» - ты увидишь его в воде, щёлкну пальцами и скажу «два» - изображение станет отчётливее, на «три» всё исчезнет. Понял? - Понял, - ответил я. Больше никаких указаний и напутствий она мне не давала. Не медля ни минуты, она щёлкнула пальцами первый раз. В воде показался размытый лик человека. Он был виден неотчётливо, но настолько явственно, что казалось, что это фотография, как осенний лист упавшая на поверхность воды и качавшаяся на волнах, как маленький бумажный кораблик. Разглядеть лицо в первый момент было невозможно. Она сказала «два», щёлкнув пальцами ещё раз, и я уже абсолютно чётко видел человека, убившего моего брата. Это был молодой безусый паренёк лет двадцати, не больше, совсем юнец. Светловолосый, с белёсыми, почти незаметными бровями и такими же бесцветными ресницами. Простой русский паренек, каких тысячи на просторах нашей родины. За ту секунду, что я смотрел на его портрет, мне удалось заметить только одну особенность этого человека, точнее даже сказать, изъян – рассечённую шашкой правую бровь. Других примет, по которым я мог бы его наверняка опознать, не было. Колдунья сказала «три», вновь щёлкнув пальцами, и всё вмиг исчезло. Во время того обряда всё было так, как она и предупреждала до него, поэтому я не мог не верить тому, что творилось сейчас вокруг меня. Хотя если бы ещё вчера мне кто-нибудь сказал, что я пойду в дом к гадалке, я бы рассмеялся ему в лицо. А если бы сказал, что я буду пытаться проникнуть в прошлое, то ещё бы и плюнул в это самое лицо. Но я поверил, поверил всему увиденному лично и всему сказанному ворожеей до этого. Сейчас меня интересовало только одно, и я не замедлил спросить об этом моего тайного проводника в прошлое: - А как мне попасть в это самое прошлое? - Тебе не просто надо попасть в прошлое, а именно в это день и в это место. С местом не ошибёшься, а вот со временем можешь переборщить. И тогда все твои потуги будут напрасны. - Ну, что мне делать надо, научите! Как? Где? - Слушай и запоминай! Над входом в Дом культуры железнодорожников есть часы. Ты их точно видел. Огромный циферблат во весь второй этаж и стрелки с облезлой от времени позолотой. Так вот, тебе надо найти возможность забраться во внутрь механизма этих часов. Он расположен в отдельной комнате на втором этаже Дома культуры. Проникнуть туда и перевести стрелки назад ровно на три с половиной оборота: ни больше, ни меньше, я всё просчитала. Там есть специальный рычажок. Как только ты сделаешь это, за огромной шестерёнкой увидишь маленькую узкую дверцу, в которую только боком протиснуться можно. Смело открывай и шагай туда. Знай, если ошибёшься с количеством оборотов – «пролетишь» мимо или «не долетишь» по времени. Тогда придётся возвращаться и начинать всё по новой. - А как мне вернуться потом из этого прошлого? - Резонный вопрос умного человека! – искренне, как мне показалось, восхитилась мной ворожея. И дальнейшими своими расспросами и объяснениями очень удивила меня. – Помнишь лесок сосновый за вашим селом? - Какой лесок? Это тот, куда по запруде пройти надо? -Да! - Конечно, помню. Всё детство за маслятами да свинухами туда ходили с братьями. - А помнишь колодец в этом лесу? - Помню. Устанешь, бывало, на «тихой» охоте, к нему напиться да умыться подходишь, - я отвечал на все её вопросы, как заворожённый, искренне удивляясь, откуда она знает малейшие подробности нашей прошлой деревенской жизни. - А что? – Так вот, как только дело своё сделаешь, сразу в этот лесок беги. И в колодец этот прыгай. Она увидела в моих глазах недоверие и страх и успокоила меня: - Не бойся, не утонешь. Этот колодец – временной портал? – сказала она. - Что? - переспросил я. - Вход в прошлое и выход в настоящее, - объяснила колдунья, но мозг мой не мог всё это воспринимать ясно и без недоверия, хотя причин сомневаться в её правдивости у меня больше абсолютно не было. Она замолчала, дав мне последние напутствия и предупредив об опасностях. Я тоже молчал какое-то время, пытаясь ещё раз закрепить в памяти теоретические знания моего будущего путешествия. Прокручивая в голове все её слова, я всё равно до конца не осознавал, как все мои действия будут выглядеть в реальной жизни, а не в теории. Я, весь в своих мыслях, шагнул к выходу и услышал её голос, словно выстрел, прозвучавший мне в спину: - И запомни: у тебя есть только завтрашние сутки, чтобы попасть в прошлое и вернуться из него, продлив свой род. Не успеешь за сутки, навсегда там останешься. Дед замолчал. А я не понимал: его рассказ - это правда или вымысел, поэтому начал с недоверием: - Дедунь! А что это сейчас было? - Что? – не понял дед. - Ну, вот этот твой рассказ. Извини, но это бред какой-то! – искренне недоумевал я, не веря дедову рассказу, но боясь его обидеть своим недоверием. Дед ничего не ответил, а лишь от беспомощности и усталости от воспоминаний опустил голову. Я не знал, как исправить ситуацию и, сделав вид, что поверил во все эти россказни, спросил: - Ну, и что? Нашел ты этого красноармейца со шрамом над правой бровью? - Нашёл, - спокойно ответил старик. *** Вернувшись от гадалки домой, я был сам не свой: всё прокручивал в голове каждый шаг предстоящего мне путешествия, пытаясь продумать свои будущие действия до мелочей. Первую проблему я видел в том, как мне попасть на второй этаж в ДК железнодорожников и проникнуть в комнату, где находится часовой механизм. Решение пришло с неожиданной стороны, как это часто бывает. В комнату вошла Маруся, в руках у неё была сложенная вдвое бумажка. - Представляешь, нам сегодня в профкоме билеты дали на концерт. Артисты из областной филармонии приезжают. Какую-то зарубежную пьесу будут показывать про любовь, - сказала она, восхищаясь всем сразу: и бесплатными билетами, и постановкой на любовную тему. - Ура! – закричал я, не скрывая радости, и, подхватив Марусю на руки, закружил её по комнате. - Да тише ты, сумасшедший, уронишь! – испугалась Маруся. - Неа, никогда! – с уверенность сказал я и поставил мою Марусю на ноги, чтобы она не переживала и не боялась. Дед замолчал и по его умильной улыбке на старческом лице, испещрённом морщинами, я понял: он сейчас не здесь, он сейчас в своих воспоминаниях. - Дедунь! – я попытался вывести его из дорогого ему прошлого. - А? – очнувшись, удивлённо спросил он. - Что было дальше? - А дальше что? – дед задал вопрос сам себе. – Дальше мы пошли на спектакль в ДК, а там я улизнул из зрительного зала во время первого акта и проник в ту самую комнату, где находился часовой механизм. Сделал всё так, как велела гадалка, и, действительно, оказался в том самом лесу, куда пареньком ходил собирать грибы. Здесь всё мне было до боли знакомо: и эти вековые сосны, и это безоблачное синее небо, которое может быть таким только в детстве. -Дедунь, - перебил я его, ловя себя на мысли, что меня потихонечку захватывает эта история всё больше и больше. – А каким ты там оказался? Ну, по возрасту? Тем двадцатилетним пареньком или уже солидным мужчиной? - Мужчиной, не пареньком. Я оказался в прошлом, но в своём тогдашнем возрасте. - А одежда? Как с одеждой? Она ведь была уже другой? Современной? - не унимался я. - Ты знаешь, тогда не то, что сейчас. Вещи носились годами, десятилетиями, штопали, перелицовывали. Отличаться-то я, конечно, отличался, но не так, чтобы разительно: тёмный пиджак, брюки к нему тоже тёмные, да рубашка однотонная, неброская. Да, к тому же, я по селу-то так в открытую не ходил. Я же в засаде сидел, на дороге, ведущей в село. Поджидал их, продотрядовцев этих. - А оружие у тебя было, дедунь? - Нет, Пашенька, не было. Нож я только с собой прихватил и верёвку. А ещё мне гадалка дала одну вещицу – небольшой кусок красной материи. Мне она не нужна, говорит, избавиться от неё хочу. А тебе она пригодится. И всё это мне, кстати, очень даже помогло. Сижу я, значит, в засаде, смотрю, едут. Я этого «своего» паренька сразу узнал: белобрысый, белёсый весь – ни ресниц, ни бровей, только шрам во всю правую бровь. Наверное, ещё бы чуть, и без глаза бы малый остался, подумал я. Как увидел его, сразу взыграло ретивое, я к ним из кустов и вышел, хотя мыслей у меня, как с ними совладать, не было. Их трое да к тому же они с оружием. Я один без оружия. Нож против трёх винтовок – гиблое дело. - Стой, стрелять буду! – крикнул один из красноармейцев и взвёл курок. Я услышал этот знакомый мне по Гражданской звук. - Свой я, ребят, свой! – я назвал им номер нашей части, фамилию своего командира, сам себе удивляясь, что я это всё ещё помню. Что самое интересное, я, действительно, был для них свой. - Так ваша часть в Мироновке стоит, а ты что тут шаришься? – недоверчиво спросил тот, что постарше, вероятно, он и был у них командиром. - Так село это моё родное. К мамане с папаней на денёк отпросился, командир отпустил. До села-то вчера дошёл, глядь, а тут беляки засели. Вот и кукую в лесу, -лихо соврал я. Я не знаю, откуда всё это родилось в моей голове, но получилось складно. - И много их там, белых? – спросил их старший. - Да человек десять, - я специально назвал такое число, чтобы у продотрядовцев не было желания атаковать их самим, а возникла идея идти за подмогой. Я сам им эту идею и подкинул. - Нам, четверым, их, десятерых, не осилить. А вот, если бы за подмогой вы, товарищи, подскочили, вот это было бы дело. Только мне тут оставаться более нельзя, мне к вечеру в часть вернуться надо. А вы вон паренька своего белобрысого оставьте здесь в засаде, а сами за подмогой. Я ему лес покажу, место, где ждать вас. А сам к вечеру и уйду. Всё получилось так, как я задумал: эти два дурня погнали за подмогой, а тот, из-за кого я и вернулся в прошлое, вот он, рядом со мной в двух шагах. Мы пошли с ним в глубь леса, пытаясь, как я ему сказал, найти самое укромное место для засады. На самом деле я искал место потише и помрачнее, чтобы оно стало его могилой. - И что, дедунь, ты его убил? – спросил я, боясь услышать ответ на этот вопрос. - Можно сказать и так. Хотя убить его самолично, своими руками, я не смог, духу не хватило. Я всё-таки уже долго жил тогда в мирном времени. Я его в глухой лесной чащобе привязал к дереву с кляпом во рту. Не думал, что он выжил. Наверняка звери задрали бы. Дед опять замолчал, окунувшись в горькие воспоминания. Меня мучил один вопрос, и я его незамедлительно задал: - Дед, а тебе родных своих тогда повидать не захотелось? - Захотелось. И это-то меня чуть не погубило. Ну, думаю, не каждому в жизни выпадает в прошлое вернуться, - усмехнулся дед. – Что ж это я и на родителей не погляжу? И пошёл в село. Зашёл с заднего двора – мне же там все замки и все запоры знакомы. Залез на чердак амбара и наблюдаю. Вижу, мамка на дворе бельё стирает, отец тут же косу отбивает. Смотрю, Петро с покоса возвращается, лошадь под уздцы ведёт, на лошади Колька да Стёпка радостные сидят. Короче, вот оно счастье. И страшно даже подумать, что кто-то это счастье одним выстрелом мог испортить. Дед снова замолчал. Казалось, он пытается отдышаться. Как бегуну после определённой дистанции, нужен отдых, так и ему после своих воспоминаний нужно было перевести дух. - Дедунь, ну и что дальше? – опять потревожил его я своими расспросами. Он улыбнулся какой-то грустной, как мне показалось, улыбкой и сказал: - Я ведь тогда чуть не остался там навсегда. До того мне там хорошо стало и тепло рядом с мамкой и папкой, что я время чуть не проморгал. А как опомнился, бегом в лес, к колодцу, и прыг туда. - И оказался опять в этой комнате с часовым механизмом? – спросил я. - Ты знаешь, нет. Я почему-то оказался возле нашей реки. Я потом даже подумал: вода взяла, вода и назад отдала. Домой я пришёл под утро только. Маруся моя не спит, плачет. Увидела меня, на шею бросилась. То обвивается руками вокруг шеи, то своими маленькими кулачками в грудь мне колотит, кричит: - Ты где был? Я тут места себе не нахожу. А ты, а ты… Она продолжала захлёбываться слезами и негодованием. А я молча подхватил её на руки и понёс из коридора в нашу спальню. Я был уверен, что всё плохое уже позади. Так оно и было – через девять месяцев родился Андрей, папка твой. Я тогда к гадалке с благодарностью пошёл. Она меня хорошо приняла, уже «проклятым семенем» не называла. Но предупредила, что это только часть пути, которую должен пройти наш род до третьего колена: - И сын твой, когда поймёт, что не обойтись ему без посторонней помощи в этом деле, пусть в этот дом приходит. Меня уже на свете не будет, но будет моя дочь, она ему поможет. - Спасибо Вам большое, - уходя, ещё раз поблагодарил я. - И тебе спасибо! - вернула она мне благодарность. - А мне-то за что? – удивился я. - За кляп из кумача! У тебя свои счёты с прошлым, у меня свои, - загадочно ответила она. Я понимал, что она видит и прошлое, и будущее и всё знает про настоящее. - Можно мне ещё спросить кое-что? – набрался храбрости я, чтобы спросить про того, «моего» белобрысого продотрядовца. - Думаешь, есть ли на тебе грех душегубства? – прищурив глаза, спросила она. Но не стала ждать ответа. - Нет! Он и сейчас жив и здоров, тот, о ком ты спрашиваешь. Но самое интересное, знаешь, кто его тогда случайно нашёл, отвязал и спас? - Кто? – замер я в ожидании её ответа. - Твой брат, Пётр! – каким-то торжественно-ехидным тоном сказала она. Такого ответа я никак не ожидал… ****Я шёл домой и думал. Думал про себя, про Петра, про Павла. Вот ведь как бывает: Петр сам, своими руками, спас от гибели своего убийцу. В голове роилась куча мыслей, но я гнал их от себя. Я подумал, что надо рассказать всё брату Павлу, они ведь так и жили с женой без детей. Но тот только отмахивался, обвиняя в бездетности свою жену. Даже завёл себе молодую любовницу на стороне. Думал, она ему родит. Но и там ничего не получилось. Потом с секретаршей своей спутался. Надеялся, что она, молодая да здоровая, приплод принесёт. Но не тут-то было! Всё пусто-пусто. Запил он страшно от этого. С хорошей работы слетел. С женой развёлся. А как узнал, что жена его бывшая замуж вскоре после развода вышла да родила, так совсем сник, съел себя поедом. Спился он, короче. От пьянки на тот свет молодым и ушёл. - Ты никогда мне про это не рассказывал, дедунь? – задал я резонный вопрос. - А что рассказывать? Чем хвалится-то, Паша? – грустно произнёс он. - Дедунь, ну, если я родился, значит, и отцу моему пришлось что-то в прошлом исправить,- поинтересовался я. - Да уж не без этого! Только ты своего отца знаешь – тугодум он у нас и молчун. Я до сих пор от него не слышал истории о том, что ему пришлось сделать, чтобы со второго колена Пересветовых проклятие снять. Но завтра он уже не отвертится. Завтра выходной. Вот я его попросил меня на могилу к Марусе, матери его, а твоей бабушке отвести. Он обещал. А ты с нами завтра увяжись, только один, без жены. Втроём поедем. А уж на могиле матери я его, валуха немого, разговорю. - Дедунь, а зачем такие сложности, я не пойму? Зачем мне знать, что с ним происходило, если мне всё равно этот же путь самому проделывать? - Ты должен знать, потому что это всё звенья одной цепи. Он тебя предостеречь может своим рассказом от ошибок. Этот разговор нужен тебя, внучок, - дед сказал это и мягко, и твёрдо одновременно. На следующее утро мы втроем поехали на могилу к бабушке. Дед начал разговор практически сразу же, как только автомобиль отца выехал из двора. Дед сел на заднее сиденье. Там ему было удобно из-за больной ноги, потому что её можно было свободно вытянуть, но главное, потому что он видел глаза сына в зеркале заднего вида. Я сел рядом с отцом и всю дорогу молчал. - Андрей, я намерен с тобой серьёзно поговорить. Настало время рассказать всё сыну, - настаивал дед. - Что «всё»? – монотонно спросил отец, ни на минуту не отрываясь от дороги. - То, как тебе удалось снять с себя проклятие нашего рода. - Пап, ну ты же знаешь, я не люблю об этом говорить, - воспротивился было отец. - Нет, Андрей, ты должен рассказать об этом своему сыну. Я правнуков хочу дождаться, хочу видеть, что род наш продолжается. Настало и его время к гадалке идти, - настаивал дед. – Тебе же гадалка тогда помогла, всё, что делать надо, растолковала. Сказала она, чтобы твой сын к её дочке пришёл? - Сказала! – коротко ответил мой неразговорчивый отец. - Вот, а чтоб он ошибок не наделал, ты ему расскажи, что тебе выполнить пришлось. Помнишь? - Такое не забывается! – отец сказал это так, что мы с дедом поняли: он всё ещё под впечатлением тех событий. Но дорога не давала возможности спокойно вести разговор, поэтому отец попросил нас помолчать, пока мы не доехали до места. Он продолжил рассказ уже на могиле своей матери. И первой же фразой нас с дедом ошарашил: - Я никогда ничего вам не рассказывал, потому что там, в прошлом, из-за меня погиб невинный человек? Первый молчание прервал дед: - Так, погоди туману напускать. Рассказывай всё с самого начала. С того момента, как я отправил тебя в дом к гадалке. - Меня встретила её дочь, как ты и предупреждал, - начал отец. - Что-то там шептала, карты раскидывала. Карты не такие, в которые мы играем, картинки в них не дамы и валеты, а какие-то изображения природы, стихий. Людей на них нет. Тычет пальцем в одну карту и говорит: «Вот твой путь – через огонь». Смотрю, на карте этой и, правда, огонь нарисован, точнее объятый огнём дом. Смотрю на неё и спрашиваю, что, мол, мне, делать, объясните. А она и говорит, что, мол, сделать тебе надо, чего отец твой не смог. Если не получилось того красноармейца извести, надо сделать так, чтоб он не родился. - А как же я это сделаю, - спрашиваю её в недоумении. - Тебе огонь выпал, вот и действовать надо огнём! – коротко ответила она и тут же посоветовала. - Дом его подпали, когда он в нём один там останется. Вот тебе и решение всех ваших проблем. Я, конечно, не был готов к таким решительным действиям, но всё равно спросил: - А как мне попасть туда, в то место, ну, в их деревню? - Знаешь, лесок небольшой на севере города? -Да. - Так вот ступай туда, тут рядом. Возле родника, на возвышении, разожги костёр. И ровно в полночь тебе надо через него перепрыгнуть в направлении с запада на восток. Разбежишься в три толчка и прыгнешь через огонь. Да смотри: перепутаешь направления – не в ту деревню попадёшь, а если с толчками ошибёшься – не в том времени окажешься. Я спросил у неё, как мне вернутся обратно, она всё объяснила: так же через костёр. И рассказала, где его там развести надо. Отец, мы не поняли, почему, замолчал. - Ну, что замолчал, молчун несчастный! – нервничал дед. – Дальше рассказывай! - Ошибся я с толчками этими. Два раза оттолкнулся вместо трёх. Не долетел я по времени. Он ещё не родился этот парнишка. Не было его ещё на свете. Деревня та. Вот дом их. А его ещё нет. Что мне делать, не знаю. Смотрю, женщина в избе одна хлопочет: то выйдет на скотный двор с ведром помоев, то воды принесёт из колодца. Одна. Больше нет никого. Зашла в дом и не выходит. Я подумал, что это мать его, этого белобрысого продотрядовца. Не знаю, что на меня нашло, думаю: ведь если её не будет, то и он не родится. Взял да и поджёг избу, а дверь доской какой-то подпёр. Рассказывая это, отец трясся, как в лихорадке. Было видно, что каждое слово даётся ему с трудом. - Подожди, - прервал его дед. – Но если он до сих пор жив, этот продотрядовец, значит, женщина эта, его мать, спаслась? - Нет, эта женщина не спаслась,- отец трясся ещё сильнее, видно было, что эти воспоминания разрывают ему сердце. - Как? Я точно знаю, что он после этих событий был жив. - Эта женщина, которую я закрыл в доме, не была его матерью. Это была его старшая сестра. Отец заплакал так искренне и так по-детски, размазывая кулаками слёзы по лицу. Дед прижал его голову к своей груди: - Бедный, ты мой, бедный! Это же сколько лет ты эту боль в себе носил, сынок?! Так они стояли, обнявшись, и плакали оба. Тут у меня возник вопрос: - Подожди, отец! Если он остался жив, тогда, то есть получается, ты не выполнил задание гадалки, и я не должен был родиться? - Не выполнил задание, да. Но выполнил её просьбу - у неё тоже были счёты с прошлым. И я сделал то, о чём она меня попросила. Не могу сказать, что. Я дал ей обещание молчать. А она за это нашла возможность снять «мою часть» проклятия. Мой строгий, неразговорчивый отец вдруг расчувствовался, обращаясь ко мне, сказал: - Ну, сынок, теперь твой черёд к гадалке идти… *****И я пошёл к гадалке. Меня встретила молодая симпатичная девушка. Она была даже не молода, а юна – лет семнадцать-восемнадцать. Она смотрела на меня своими красивыми карими глазами, в которых читалась и житейская мудрость, и колдовская сила, и особая женская притягательность. Её пристальный взгляд меня испепелял. Я невольно сделал шаг назад. - Боишься меня? – услышал я молодой чарующий голос. - Нет, - соврал я. - Бои-и-ишься! – растянула она это слово.- Я же вижу! Вдруг, слегка повернув голову вправо, крикнула громко, явно желая, чтобы её услышали в соседней комнате: - Мама! Вот и третий пришёл! Я бросил взгляд на открывающуюся дверь. В проёме показался силуэт пожилой женщины. Она вышла из комнаты, опираясь на красивую самодельную трость, и изучающе посмотрела на меня. - Похож! На отца ты своего очень похож, - вдруг сказала она, обращаясь ко мне. – Помог он мне очень. Надеюсь, и ты нам поможешь. - А я-то думал наоборот: вы нашей семье помогли, а теперь вот и мне поможете, - осмелел я. - Поможем! – практически в одно слово сказали мать с дочерью. Жестом молодая гадалка пригласила меня к своему столу. Я покорно сел на пустующий напротив неё стул. Она словно превратилась в другого человека: строгого, опытного. - Я всё тебе расскажу, что и как делать. Пришло время, узнать ВСЁ! – на слове «всё» она сделала особый акцент. - Слушай внимательно. Мы, ну, я имею в виду наш род, так же нуждаемся в вашей помощи, как и вы в нашей. Мы связаны с вами одним родовым проклятьем, от которого тоже хотим освободиться. Дело в том, что прабабка твоя, услышав, как муж проклинает их сыновей, пыталась отмолить это проклятие. И почти отмолила. Но вот именно что только «почти». Недолго думая, она пошла за помощью к местной ворожее, к моей прабабке. И та, не знаю, по какой роковой случайности, ведь опыта ей было не занимать, перетащила это проклятие на свой род, то есть на нас. Я сидел и слушал, как во сне. Ещё подумал про себя: «Если бы нас сейчас слышал кто-нибудь из моих ребят из цеха, сказал бы, что все мы тут собравшиеся сошли с ума». Но я, знающий историю деда и отца, понимал, что ни они, ни я, ни эти несчастные, как оказалось, женщины, вовсе не сумасшедшие. Потом в разговор вступила пожилая гадалка: - Мы снимем это проклятие с третьего колена вашего рода – вы полностью освободитесь от него. Сила двух ведьм поможет. Но ты за это выполнишь нашу просьбу. Она пристально смотрела на меня, точно пыталась понять по моим глазам, смогу ли я это сделать. Разговор продолжила молодая ворожея, в то время как её мать не переставала пристально наблюдать за моей реакцией на каждое слово дочери: - Мы долго думали с мамой, почему ни твой дед, ни отец не смогли выполнить, как нам казалось, самого оптимального, самого простого задания – извести этого продотрядовца, и наконец, поняли, что надо исправлять деяния не вашего рода, а нашего. Мне эти слова ничего не поясняли. Она поняла это по моим глазам и продолжила: - Тебе снова придётся вернуться в то время, но на неделю раньше, чем продотрядовец убил брата твоего деда. Вернуться и выкрасть из дома моей прабабки одну вещицу –деревянную ступку с фарфоровым пестиком. Вещица эта магическая, без неё не готовилось ни одно зелье. И если этого предмета не будет во время ритуала, моя прабабка откажет твоей в помощи. А значит, наш род будет свободен от проклятия. Брат твоего деда будет убит – здесь мы ничего не смогли изменить, хотя пытались дважды, ты, наверное, знаешь. Проклятие прадеда прозвучит, но будет смягчено молитвой твоей прабабки. А мы с мамой уже сейчас, в наше время, сможем провести обряд, чтобы освободить тебя и ваш род от этого проклятья навсегда. Она замолчала на секунду и тут же спросила, не дав мне опомниться от всего сказанного: - Согласен? Я удивился сам себе: я настолько погрузился в эту тему, что стал жить в своих мыслях другой жизнью – прошлым. Дед был прав! Теперь, когда я знаю досконально его историю и историю моего отца, я по-другому воспринимаю действительность. И я удивил гадалок своим вопросом: - А если ведьма, ну то есть, простите, Ваша прабабка, не откажет моей в помощи из-за пестика? Ну, а вдруг? Что тогда делать? Я так понимаю, эта третья попытка – последняя возможность освободить оба наших рода от этого ненавистного проклятия? Я видел, что смутил обеих гадалок своим вопросом – на их лицах читалось сомнение в правильности своего плана. Первой вышла из раздумий пожилая ворожея: - У моей прабабки была ещё старая книга с заклинаниями. Прихвати-ка ты и её с собой, дружок! Чтоб уж наверняка! - Хорошо! – ответил я так просто, словно речь шла о двух килограммах картошки. – Вопрос: как я должен попасть в прошлое? - У тебя свой, особый путь – твоя стихия земля! Ты должен попасть в прошлое с помощью земли, - ответила молоденькая гадалка. - И что мне надо делать с землёй? – спросил я, искренне не понимая значение её слов. - Тебе ничего не надо будет делать. Мы сами проведём ритуал с могильной землёй, и ты окажешься в прошлом. Эта земля с погоста, где покоится прах моей прабабки. Ты не ошибёшься ни с местом, ни со временем, но тебя могут ждать трудности похлеще, чем выпали на долю твоих родных. - А именно? – удивился я. - Не забывай, они имели дело с обычными людьми, а тебе достаётся общение с ведьмой. Она будет видеть тебя наперёд, мысли твои читать. Поэтому ты должен всё делать скрытно и очень быстро, ты не должен попасться ей на глаза – развеет по ветру, если поймёт, зачем ты к ней пожаловал, - предостерегла меня молодая гадалка. - А как мне назад вернуться? - Не твоя забота! – безапелляционно и строго вставила своё слово в разговор пожилая ворожея. – Мы будем видеть все твои похождения. А вот помочь тебе в случае чего или подсказать мы не сможем. Как только ты найдёшь всё необходимое и будешь держать всё в своих руках, громко крикни одно слово: «Хоп!». И тогда мы мгновенно вернём тебя на место, в нашу квартиру. И помни: у тебя как всегда на всё про всё ровно сутки. Мы обговорили с ними всё, как мне казалось, до мелочей: где стоит эта ступка, как она выглядит, где найти книгу и как её ни с какой другой не перепутать. Я сел на стул в центре комнаты, и молодая ведьмочка начала обряд. Она накрыла меня какой-то попоной, источающей удушающий запах нафталина. Стала бить меня по спине, крестообразно нанося удары то костяшками своих пальцев, то чем-то очень похожим на скалку, что-то при этом приговаривая. Тут же подключилась и её мамаша, завывая какие-то мантры или заклинания, явно не молитвы. Я всё слышал, чувствовал и понимал. И только когда, я почувствовал, как на мою попону они с двух сторон стали кидать что-то сыпучее, мне стало нехорошо, душно. И отключился я совсем, когда понял, что это что-то сыпучее и есть земля с могилы старой ведьмы. Очнулся я в какой-то комнате. Стены бревенчатые. Потолок низкий. Окна занавешены. Травы пучками подвешены к какому-то железному крюку, вбитому в стену возле печки. Избушка Бабы-яги не иначе. Догадался посмотреть по углам, нет ли икон. Нет. Значит, я на месте. Ещё лёжа на полу, я пытался обвести комнату глазами, чтобы понять, где может быть книга с заговорами и где ступка. Книгу я увидел сразу. Она стояла в правом углу на деревянной подставочке так, как стояла бы икона у добрых людей. А вот со ступкой произошла накладочка: их было две, две деревянные ступки и один пестик, тоже деревянный. Я точно помню, как молодая ворожея говорила, что мне надо выкрасть из дома её прабабки «деревянную ступку с фарфоровым пестиком». Две деревянные ступки не проблема – прихвачу обе. А где искать фарфоровый пестик? Хотя деревянный я тоже решил прихватить с собой. И аккуратно разложил по карманам украденные мной вещи. Только книгу засунул за пазуху. Я стал шарить по полкам и под ними, но нигде не мог найти этого проклятого пестика. Вдруг дверь отворилась, и я еле успел незамеченным спрятаться в проём между стеной и печкой. При этом мне открывался прекрасный обзор. Я видел всю комнату от входной двери и до печки, оставаясь при этом невидимым для чужих глаз. В комнату вошла красивая статная женщина. Я удивился, как моя молодая ведьмочка была похожа на свою прабабку – одно лицо. Она посмотрела вокруг себя, не заметив ничего необычного, взяла со стола большой, с крупную мужскую ладонь, колокольчик и лёгким покачивающим движением руки стала извлекать из него характерные звуки, на которые мгновенно сбежалось на удивление много котов. Женщина расплылась в улыбке и стала гладить своих питомцев, чесать им за ушами, как добрая любящая хозяйка. Кто-то из котов, пытаясь пробраться поближе к своей хозяйке, прыгнул на стол и опрокинул на бок массивный колокольчик. И тут я увидел, как ловко спрятала ведьма фарфоровый пестик – он служил колокольчику языком, с помощью которого тот издавал такую мягкую мелодию. Я решил дождаться момента, когда она уйдёт или заснёт, чтобы беспрепятственно покинуть её жилище, прихватив всё нужное мне. И всё бы, вероятно, так и было, если бы в этот момент один противный рыжий кот не стал тереться об мои ноги, громко мурлыча при этом. Я пытался оттолкнуть его ногой, но всё без толку. Ведьма, услышав его непрекращающиеся стоны, подошла поближе к нарушителю тишины и увидела меня. Наши глаза встретились. Уверен, она была напугана больше, чем я. Секунду буквально мы пялились друг на друга. Потом она, видимо, от неожиданности, присела на стоящий рядом стул, а я молниеносно кинулся к столу, схватил колокольчик и, громко крикнув «Хоп», как учили мои гадалки, застыл от страха на месте. Последнее, что я видел, это удивлённые глаза ведьмы из прошлого. Сердце ещё бешено колотилось, когда я увидел перед собой лица двух моих сестёр по проклятию. Они, не сговариваясь, расхохотались, взахлёб обсуждая мои воровские манеры и наклонности, подсмеиваясь надо мной. Я же так и стоял, как парализованный, не смея произнести ни слова. - Расслабься. Теперь уж точно всё закончилось! – приободрила меня молодая гадалка. - И для вас, и для нас! – подтвердила пожилая. - Ты иди домой, дружок! А мы своё дело начнём, как и обещали. С завтрашнего дня у тебя начнётся новая жизнь. И через девять месяцев жди пополнение в семье – двойня у тебя будет: девочка и мальчик, - обрадовала меня молодая гадалка. - Только мальчика именем деда своего не называй, примета плохая – в честь покойника детей называть, - добавила пожилая. - Почему в честь покойника? – воспротивился я. Они молчали. - Почему, говорю, в честь покойника, а? – не мог согласиться я, хотя и сам об этом думал и очень этого боялся. Пожилая гадалка ушла в свою комнату, а молодая сказала мне тихо: - Пойдём, я тебя провожу! Через девять месяцев у нас с моей Машей родилась двойня - девочка и мальчик. А мой дед, мой любимый дед Иван Ильич Пересветов, не дожил до этого радостного события совсем чуть-чуть. Он умер вскоре после того, как моя жена сообщила всем нашим родным о своей беременности. Но умер счастливым, потому что знал, что род Пересветовых продолжается… K🅰MOZKA)

Марина шла с работы. Сил не хватало не на что. А надо было зайти еще в магазин, купить внуку машинку, которую обещала. Завтра дочь с ним приедет. А внука Марина любила, собственно, как и все бабушки любят своих внучат. Любят и балуют. Кто ж еще их побалует? Марина заставила себя зайти в магазин, показала продавщицы машинку, оплатила ее, и пошла домой. Все на автомате. Слабость, сильная усталость нагоняли далеко неположительные мысли. "Может у меня болезнь какая-нибудь серьезная. Поэтому так и изматывает". - думала она и уже искала в себе симптомы. К врачу Марина не любила обращаться, считала что лучше не знать ни о чем. Так, мол, быстрее болезнь верх возьмет. Как она доплелась до дома, она и не заметила. На лавочке, где обычно в это вечернее время восседает молодежь их дома, с громким смехом обсуждая кого-то или чего-то, сидела очень пожилая женщина. Седые волосы, которые выбивались из ее пучка, уложенного по старинке большими шпильками, закрывали "вялое" лицо. Платье, из ткани семидесятых годов с потертыми пуговицами, и чулки, похожие на детские колготки, которые небольшой сборкой собирались у туфлей, тоже пятидесятилетней давности - все, во что она была одета. Бабуля казалась призраком прошлого века. Марина постаралась пройти мимо, из-за непонятного смятения специально не смотря в ее сторону. Но бабуля окликнула ее сама. - Дочка, я к тебе пришла. Вот сижу жду. - вдруг сказала она, и Марина ошарашено все же посмотрела на старушку. - Ко мне? - Да, ты же Мариночка Васнецова? - Васнецова было ее девичье фамилия. - Я. А Вы кто? - Ой, я дальняя твоя родственница. Попросили меня к тебе зайти. - Кто попросил? - Бабушка твоя, Аглая Степановна. - если бы не точное имя бабушки, Марина бы не пригласила бы старушку в дом. - Но, как? Бабули лет сорок как нет на этом свете? - спросила Марина, а сама. вдруг неожиданно для себя самой, открыла дверь своей квартиры, так легко, даже с удовольствием, пуская старушку во внутрь. - А вот оттуда и попросила зайти, тебя навестить. - сказала бабуля, не разувшись прямиком проходя на кухню. Марина, зашедшая за ней, немного опешила. Старушка высыпала соль из солонки в раковину, и тщательно смывала ее водой чего-то проговаривая себе под нос. Потом вдруг открыла холодильник, достала остатки вчерашнего пирога, кинула его тоже в раковину, полив какой-то зеленой жидкостью из маленького флакончика, что достала из своего кармана. Пирог рассыпался на мелкие крошки, больше напоминающие песок, который она смыла полным напором воды. Марина ничего не могла сказать, лишь вопросительно смотрела на старушку. - Горе твое смыла я, доченька. А теперь рассказывай, откуда у тебя это. Как расскажешь, сама поймешь все. - Это Ольга вчера принесла. Соседка наша. - начала Марина. - Рассказывай, рассказывай. Как много вещей она тебе уже занесла? - бабуля удобно пристроилась в самый уголок кухонного диванчика, подогнув под бока подушечки-думочки. - Да, немного. Обычно она все уносила, и... - ...и не возвращала. Ты сама ходила за своими вещами к ней. - Но она просто забывала. - Часто просила тебя что-то сделать, в чем-то помочь? - Всегда. - И никогда, ничем не расплачивалась. - Ну, нет. Угощала там. Года два назад принесла капусту в банке двухлитровой. Правда она протухла у нее. Но она не знала, банку же она не открывала, а мы с мужем открыли. - Не оправдывай ты ее. Расплачивалась она тем, что ей негоже, или то. что задарма досталось. - Наверное. - до Марины начал доходить смысл всего происшедшего. - Мыло вот с работы она приносила. Хозяйственное. Мы таким не пользуемся, я выкинула. Как и капусту. Но это давно было. С месяц, наверное, назад. - .... а на днях все изменилось... - бабуля как знала куда направлять Марину. - Да. Она вдруг принесла соль, целую пачку. Духи, которые у меня все на себя сбрызгала. Вот тряпочки принесла на кухню. В спальню цветок в горшке красивый, цветущий. Дорогой. Но я такие цветы не люблю, за ними уход специальный нужен. Я отказывалась, а она настаивала, чтобы я взяла его. Она с юга его специально нам привезла. Отдыхала она там пять дней. А вчера пирог этот испекла. А перед поездкой своей тортиком угощала. А не казалось ли тебе последнее время, что как-будто кто-то по углам комнат ваших прячется, или сидит, или стоит? - Да, бывает такое. Это как боковым зрением видишь. Потом всматриваешься, конечно там нет никого. - Да, боковым. А чувствуешь ты себя плохо по настоящему. - Да, а откуда.... - Ведьма твоя соседка. Сама не ведает это, и что творит не ведает. Решила долг отдать, а с ним и все свои болячки, свое одиночество, бедность свою. Поменяться так вот решила. Дарила тебе все это, а мысленно меняла на твое здоровье, здоровье мужа твоего, на достаток ваш. - Да, вчера мужу предложили уйти на пенсию. Вернее он на пенсии давно.... - Вот. А она поди работу новую нашла. - Да, как раз неделю назад. Перед ней и в поездку на юг поехала. Отдохнуть чтобы. - Так что думай сама, доченька. И показывай, где цветок стоит. - Там, в спальне и стоит. Марина пошла за старушкой, которая свернула за угол коридора, в сторону комнаты. Но в спальне бабули не оказалось. Не было ее и в соседней комнате. Нигде не было. Только окно было открыто настежь, и ветром сдуло в него тот злополучный цветок. Маринка собрала тряпочки с кухни в пакет мусорный, туда же и духи кинула, что соседка принесла. Жалко было, но лучше самой новые купить. Надела туфли, и отнесла все на мусорку. Мужу решила ничего про свои глюки не рассказывать. И так надсмехается над ней, что забывать многое на старости лет начала. А через пару дней все встало на свои места. (с) Наталья Саливан

Свеча Было начало декабря 1994 года. Я была беременна, на последнем сроке, и жутко боялась не успеть сдать экзамены, закрыть этот шестой семестр перед тем, как уйти в академический отпуск. Жалко было полгода терять, и со своим пузом я карабкалась в вахтовки, эти огромные чудовища, с диаметром колеса аккурат в мой рост. Почему вахтовки, а не автобус, спросите вы? Да время такое было, Союз развалился, и Северный Казахстан превратился в сплошное "поле чудес": автобусы ходили крайне редко по причине отсутствия бензина, но, к счастью, рано утром на нашей конечной остановке забирала счастливчиков вахтовка с рабочими. Меня пропускали в первую очередь, попутно ругая всеми словами, что дома мне не сидится, и в тридцатиградусный мороз в семь утра нормальные беременные женщины дома спят в тёплой кроватке. Каждое утро, увидев меня карабкающуюся к заветной двери чудо-техники, рабочие в один голос вздыхали: "Блин, ещё не родила!" А мне надо было любой ценой добираться до места учёбы в соседний городок. Больше всего меня беспокоила примерная дата родов, и, очередной раз посетив гинеколога, я спросила: - Лидия Петровна, так когда примерно ожидать? Мне ж сессию сдать надо успеть, чтоб семестр не пропал. - Да успокойся ты! Рано ещё. Во второй декаде января рожать тебе, так что и Новый год с пузом отмечать придётся. Лидия Петровна была не только замечательный врач, но и человек, ей я доверяла беспрекословно. Услышав про январь, я окончательно успокоилась. Только вот приснился мне один сон... Сны мне снятся редко, но метко, и самое интересное, что в них я вижу то, что будет, что-то важное для меня. Сны зашифрованы, но проснувшись, мне приходит мгновенно понимание того, о чём мне хотели сказать. Так было и в этот раз. Снится мне, что хожу по базару, свечку выбираю. И столько там свечей продают - ужас, стоят люди разные в ряд и у всех свечи. Подхожу я к каждому и спрашиваю: - Сколько свечка стоит? У всех одна цена - 19 тенге, лишь в одном месте мне сказали, что свеча стоит 20 тенге. - Почему так дорого, - спрашиваю я. - Так ты внимательней посмотри, у нас свечи белые, ровные, поэтому и по двадцать. Стою я и думаю, какую же купить, за девятнадцать или за двадцать? И денег жалко, дорого уж очень. Всегда свечка стоила 3 тенге, а тут - на тебе! Хотела свечку подешевле приобрести, но тут как сила какая-то меня потащила, и сунула я бумажку в двадцать тенге человеку, что свечи дороже всех продавал. Иду я с этой свечкой в руках и сокрушаюсь, что так лоханулась, переплатила. Тут голос откуда-то как рявкнет в самое ухо: - Не жалей! Двадцать! Тут я и проснулась. Сон я моментально поняла и понеслась к Лидии Петровне: - Вы можете мне дать список всех необходимых принадлежностей для роддома? - Дать могу, так рано ещё, чего ты прибежала-то? - Я знаю, что схватки у меня начнутся 19-го декабря поздно вечером, а рожу я 20-го рано утром. И в карте моей можете сроки изменить? У Лидии Петровны рот как открылся, так и не закрылся. Потом она начала смеяться, сказала, что это перед родами что-то там с гормонами происходит и выпроводила меня за дверь. Я же не теряла времени даром: все последние экзамены и зачёты договорилась сдать пораньше, преподаватели пошли навстречу, учитывая моё интересное положение. Вечер 19-го декабря. Я вернулась с занятий, сделала все свои дела и завалилась на диван смотреть любимый сериал, вернее, два сериала. Тогда было коммерческое кабельное телевидение, там и крутили, даже помню название - "Моя вторая мама", а название второго забыла. Помню только, что показ начинался где-то в восемь вечера. Когда заканчивалась очередная серия первого сериала, я почувствовала, что начал побаливать живот. На середине второго сериала боли участились, и моя мама развела панику, собираясь вызвать "Скорую помощь", на что я сказала: - Пока серию не досмотрю - никуда не поеду. Родителям пришлось смиренно ждать. В "скорую" меня погрузили в одиннадцатом часу вечера и повезли. По дороге поступил очередной вызов. Врач скорой отказывалась ехать, боялась, что в машине рожать начну. Но я её успокоила, сказав, что ещё пока терпимо. В двенадцать ночи я уже лежала в предродовой совершенно одна. Мне велели спать, сказав, что роды начнутся часов через семь-восемь. Только мне не спалось, я бродила по коридору, где меня и подстерёг самый важный момент в жизни женщины - роды. Меня еле на каталке успели довезти до операционной. Как говорили врачи - стремительные роды. В 3.45 утра я стала мамой. Как и говорила, 20-го декабря. Всё у меня было нормально, ждала выписки, как однажды прибежала ко мне в палату Лидия Петровна, её на дежурство поставили, и в списке родивших она узрела моё имя и фамилию. Не поверив своим глазам, Лидия Петровна пошла меня искать, чтоб спросить откуда я узнала заранее дату родов. На что я ответила: - Просто увидела во сне. Лидия Петровна больше не смеялась и, задумавшись на минутку, тихо прошептала: - А может, ты и про меня сон когда-нибудь увидишь? Обещай, что расскажешь. Автор: не известно