Мистические и интересные истории

«ОДЕРЖИМОСТЬ» Глава 59. К дому Марата Настя подходила уже в сумерках. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую бледно-оранжевую полосу, будто след от уголька, который вот-вот погаснет. Воздух остывал, и с каждым шагом по гравийной дорожке Настя ощущала, как прохлада пробирается под куртку, оседает на коже мелкими мурашками. Юрка плелся сзади, еле волоча ноги и бурча что-то себе под нос. Он явно не хотел идти сюда, но Настя настояла. Она умела находить нужные слова, знала, на какие рычаги нажать, чтобы сын подчинился. В этом она была сильна: даже сейчас, когда внутри всё кипело, она держала себя в руках. Пока она наводила порядок в доме, мысли крутились вокруг одн

«Оля, спаси меня...» - шепчу, хотя знаю: подруги уже год как нет. В то утро я не должна была выжить «Это против всех законов физики, - бормотал побледневший от испуга мальчик, - у неё не было шансов спастись!» «Чудо, чудо, настоящее чудо...» - не уставала повторять изумлённая старушка-одуванчик. А я стояла, как вкопанная... Пыталась осознать, что сейчас произошло. Чудеса не случаются ни с того ни с сего. И уж точно не с обычными девушками вроде меня, у которой к тому же с утра всё наперекосяк... Так что же это было? Или кто? Оля. Почему-то я подумала о ней... Она рассказывала, что когда ей совсем плохо, то она закрывает глаза. Ей виделся пышный сад, где в полуденном зное щебечут птицы, жужжат пчелы и шелестят листья вишен. Надеюсь, в последний путь она ушла с такой же картиной... Я и Оля росли в крошечном городке, где все знали, что мы - лучшие подруги. Зимой, за год до выпуска, вместе отправились в Питер, чтобы увидеть город перед выпускным и привыкнуть к его ритму. Ведь еще один класс - и мы студентки. Зима была морозной. Однажды мама заметила, что когда мы возвращаемся после часов катания на коньках, у меня щёки краснючие, а Олькины - белые как мел. - Она не заболела? - спросила мама однажды, не придавая значения словам. Ей и в голову не приходило, что этот вопрос предзнаменует беду... - Олька?! Да она же первая спортсменка и красавица. Здоровее некуда! - рассмеялась я. Но вскоре Оля начала пропускать занятия по физкультуре, перестала ходить на тренировки... А потом и вовсе не являлась на уроки. Когда она рассказала мне всё, я расстроилась. Как теперь сдавать экзамены одной? Но верила: Олька всё наверстает, поправится. Она же кремень! В белой блузке, держа аттестат, я сидела у её койки и рассказывала про свою жизнь О том. как боюсь вступительных, что мне без неё скучно и горестно. «Ну ничего, - говорю, - отдохну год, будем вместе учиться и повторять материал». Она лежала с закрытыми глазами, улыбалась и, наконец, сказала: «Не глупи, Маша...» С комом в горле я сдавала тесты, вспоминая совет Ольки: «Из четырех вариантов ответов два обманчивые, поэтому будь внимательной...» Я поступила. Но Оля узнала об этом не сразу. После первой терапии она была совсем слабой. К ней не разрешили прийти, хотя я знала - она спрашивала обо мне. В конце июля Оля наконец позвонила. Мы стали часто видеться, но это были странные встречи... Мы много молчали. Она никогда не жаловалась, не плакала. Только однажды сказала: – Маша, если меня вдруг не станет, то ничего не бойся. Я всё равно буду смотреть с облаков, и когда увижу, что ты в опасности, то полечу вниз и защищу. Прошли месяцы... такие долгие и смутные без Оли Я протёрла сухую гранитную плиту, покрывшуюся слоем осенней грязи. Долго оставаться не могла - нужно уезжать. Уже конец сентября, и начиналась совсем другая жизнь. Я никак не могла привыкнуть к спешке, к еде в столовой и к тому, что в общежитии ты у всех на виду. Как в доме с открытыми окнами и дверями. Все всё знают друг о друге. Книги, еда, даже одежда, шампунь и зубная паста - всё общее! Мне это не нравилось, я готова была вернуться домой, даже ценой потерянного года. Сильно тосковала. Но год как-то прошёл. На летней сессии у меня оставался один экзамен, самый сложный. Ночами готовилась. И вот настал этот день. Проснулась, потянулась... и осознала, что опоздала. Будильник либо не зазвенел, либо я его не слышала. «Олька, спаси меня...» - подумала я, впопыхах выбегая из комнаты. Понимала, что если опоздаю - то всё, конец. И случилось чудо. Дважды. Ещё в конце весны начался ремонт общежития. Зона была отгорожена от улицы полосатой лентой и столбами. К сожалению, это все располагалось в таком неудобном месте, что на автобус я никак бы не успела, соблюдая безопасность. А он вот уже подъезжал к остановке... «Бегу, бегу!» И я, неуклюжая, как назло ударила сумкой о выступающую планку. Мигом все учебники и конспекты издевательски посыпались на землю. «Вот же... Что за день?!» Остановилась, наклонилась и вдруг услышала крик. Пришлось оглянуться. И я замерла... Меня будто обездвижило. С высоты виднелся кусок блестящего металлического листа, секунду назад сброшенный с крыши. Он летел прямо на меня. Я не могла даже вздрогнуть, не говоря уже о том, чтобы бежать. Пригнувшись, но с поднятой головой, я замерла. Помню абсолютную инертность своих мышц и осознание приближающегося конца... Как долго это длилось? Наверное, секунды. Но для меня время остановилось. Не отрывая взгляда, я лицезрела каждое движение мерцающей поверхности громоздкого листа. Он был, как зловещая серебряная простынь на фоне неба... Летел чётко вертикально. Мои глаза начали слезиться от взгляда вверх. Но я продолжала смотреть... Как вдруг блестящий лист поменял своё положение, будто кто-то повернул его в воздухе. Моё сердце колотилось так быстро, что, когда этот груз наконец упал, я не услышала ни звука. Но увидела свою прочную кожаную сумку и стопку бумаг, разрезанные ровно надвое. Близко, так страшно близко ко мне... Прямо рядом со мной. «Оля, спаси меня...» - шепчу, хотя знаю: подруги уже год как нет. В то утро я не должна была выжить Все невольные свидетели этого зрелища были уверены, что у меня не оставалось шансов. Металлический лист летел прямо на меня и внезапно, как будто ударился о что-то невидимое, изменил своё положение и упал по диагонали, но не плашмя, а острием вниз. «Это противоречит законам физики! - воскликнул мальчик. - Как??» «Помилуй... Чудо, чудо-то какое...» - прошептала старушка. Я, конечно, опоздала на экзамен, но добралась прежде профессора. Он застрял в пробке и приехал намного позже назначенного времени. В тот день я получила пятёрку.

МРАЧНЫЙ ВСАДНИК(Беляев А.И) Откуда такое презрение к людям в тебе? Откуда бешенство и злость такая? О Мрачный Всадник,на бледном коне! С тобой вырвался Ад!И беспощадно жизни ломает! Солнце затмило,на земле смрад, гниение, Они голод,болезни,разруху порождают, Человеконенависть,боль,унижения, Во мраке ночи,хором смерть воспевают! Призваны Вездесущим для служения! Наделённые властью,беспощадно карают! Грядёт конец света,грядёт разрушение, И жгут всех,рушат,мстят,убивают! БЕЛЯЕВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

Пацанами были. Гоняли на мопедах, девчонок катали, а вечером поздно жгли костер за поселком, истории рассказывали всякие и страшные и мистические , девчонкам глазки строили. Страшное Чтиво В один день катались — похоронная процессия навстречу. Тогда еще с музыкой хоронили, как-то так торжественно было и жутковато. Этот звук громкий трубы , да еще тарелки — бац-бац. Похоронный марш. Как-то все замирали, становились тише. Помню, мать говорила — нехорошо переходить дорогу процессии. Почему — не помню, вроде предание какое-то — вроде как перешел покойнику дорогу к Богу, — или просто примета плохая. А я не только перешел, я прямо таки переехал на своем мопеде, да еще с треском, громко. Помню, когда остановился на другой стороне дороги, кто-то из толпы грозно так пальцем покачал, мол, — нехорошо. Да мне и самому не по себе стало, но чего уж теперь. И решил, почему-то, мопед к забору поставить, и вместе с процессией проводить усопшего. То ли стыдно стало, то ли еще что. Даже не знал — кто там. Иду тихо в сторонке по обочине, исподлобья поглядываю — одни старушки идут, ну и мужиков чуть-чуть. Решил, что в гробу бабушка какая-нибудь. Гроб несут высоко, не видно покойника. Ну по тихим разговорам в толпе понял — бабушка, 89 лет, умерла, да и царствие ей небесное. А называют ее все в толпе «бабка». Кладбище за поворотом было, только вдоль шоссе пройти, там уже и лес вырос, кладбище старое. Сейчас уж закрыто давно, не хоронят там. А тогда много было могилок, оградки близко-близко друг к другу. Ну иду себе между холмиков, продвигаюсь вместе со всеми, но немножко все-таки в стороне. Дошли до могилы. Поставили табуретки, на них гроб.Особенно никто не плакал. Все как-то так тихо, спокойно, без суеты и без всяких там причитаний. Гроб красный такой, атласный, а рюшки на крышке какие-то не белые, а серые. «Вот, — думаю, — почему не сделали белые рюшки, так же красивее. Бабке бы понравилось». Подумал так, и сам удивился — чего это я про незнакомую бабку беспокоюсь? Ну заколотили крышку, гроб на ремни — стали опускать. Сорвался. Да так громко, прямо «Бум!» об дно могилы, как будто там не земля , а бетон. Кто-то охнул в толпе. Одна старушка зарыдала. Но мужики давай горсть земли бросать, а за ними и все остальные. Быстро побросали, стали закапывать. Разошлись все минут через двадцать. Остался я один. Крест простой совсем на могиле, и даже фотографии нет. Подошел, крест погладил. Так жалко стало, что не знаю как она выглядит. Только на табличке написано- Проскурова Антонина Михайловна, на всю жизнь запомнил. Сел на корточки, холм поправляю, песочек приминаю рукой. И вдруг, сам того не ожидая, говорю — » Никакая ты не бабка! Ты бабушка Антонина Михайловна! Прости меня пожалуйста, что дорогу тебе переехал, я не хотел!» И как слезы у меня польются вдруг. Хорошо не видит никто, а то неудобно, большой пацан уже, а плачу. И тут так ясно ощущаю, что кто-то мне руку на плечо положил. Точно говорю — не показалось. Я ж на корточках сижу, а встать не могу — кто-то к земле прям прижал. Смотрите также: БАБА-ЯГА А потом по волосам рукой проводит, и как будто даже потрепал за чуб. У меня тогда лохматая голова была, челка прямо на глаза. Испугался, вскочил, побежал. Сердце прямо выскакивает. Выскочил на дорогу, успокоился. «Все, — думаю, — заберу мопед, и домой». Пришел к магазину, где у забора мопед оставил, а его и нет. Вот уж где рыдать бы надо — свистнули мопед-то, всё. Поди найди. Расстроился, даже искать не пошел — смысла нет, побрел домой. И такая усталость навалилась. Дома ушел на терраску и лег на кушетке, где всякий хлам лежал. Там и уснул. Вот до сих пор не знаю, сон это был или нет. Лежу , вроде же сплю, а вроде и нет. С терраски в открытую дверь вижу — собака наша, Мальчик, кому-то хвостом через забор виляет. Не лает, а прям радуется. А за забором , вроде , никого. Хотел приподняться, получше посмотреть — не могу. Голова и тело тяжелые — не поднять. И вдруг в голове четко так — » Мопед из трубочки забери. Там он». «Трубочка» — это труба под шоссе проложена была, мы в ней с пацанами дорогу переходили, внутри течет весной вода, а летом нормально, сухо. Там взрослому чуть пригнувшись, а нам, пацанам, почти в полный рост можно было пройти. Вскочил как ошпаренный. Побежал. Бегу по тропинке вниз от шоссе, сердце стучит. Добежал, заглядываю в «трубочку» — стоит. Стоит мой мопед целехонький. Только грязный. Вот что хочешь делай, а я уверен — это мне та бабка подсказала. Простила меня, бабушка, Антонина Михайловна.

Страшный случай из жизни моей мамы… Давно уже, лет 15 назад, попался мне на глаза один небольшой рассказ в интернете… Женщина кратко, но с ужасающими подробностями описывала случай, произошедший с ее семьей в блокадном Ленинграде, когда она была ещё ребёнком… А, точнее, эта жуткая история приключилась с ее матерью. Случай этот тогда поразил меня, но ни имени автора, ни названия сайта я тогда не запомнил. И сколько я потом не разыскивал в сети эти записи, так и не нашёл их. А посему перескажу все своими словами, от лица той маленькой девочки. Если кто-то из читателей вспомнит эту историю и укажет мне первоисточник, буду очень признателен. *** Отец наш был инженером, и с началом войны сразу был призван на фронт. Мы получили от него всего лишь два письма. Последнее было в августе 1941 года, где он писал, что у него пока всё хорошо. Больше писем не было. Дед наш, бывший военный инженер, служивший ещё в царской армии, умер как раз перед самой войной. Осталась только бабушка, мама и мы – две её дочки – я была старшая. Уже в начале сентября Ленинград был практически полностью блокирован фашистскими войсками, за исключением той ненадежной и зыбкой переправы по льдам Ладожского озера, которую немецкие самолеты постоянно бомбили и обстреливали. И почти сразу начались трудности с едой. А в октябре в городе на Неве уже начался голод... Мама наша была пианисткой и работала в филармонии. Была она тогда молодая и очень красивая. И даже зимой, когда голод уже свирепствовал вовсю, она держалась молодцом и старалась одеваться так, как это подобает артистке. В филармонии она получала хлебные карточки, которые потом сама же и отоваривала, не доверяя больше никому, ведь это было очень опасно. Карточки могли не просто отобрать – за них могли даже убить! Тем, кто трудился на предприятиях, выдавали стандартную норму. А на нас, иждивенцев, хлеба давали совсем немного — по одному маленькому кусочку. Да и, что это был за хлеб?! Половина в нём была целлюлоза, опилки, шелуха. Очень часто от него жутко болели животы. Но мы бы ели и его!.. Ещё и ещё! Если бы он только был... Потом началась первая блокадная зима. Она была страшная и очень холодная… Никакого отопления в домах не было, и мы замерзали, не смотря на то, что ложились под одеяло в зимней одежде, шубах и шапках. Тогда мама отдала кому-то своё красивое выходное пальто с шикарным лисьим воротником, и у нас в доме появилась печь-буржуйка. С тех пор мы занимались только тем, что высматривали везде на улицах палки и доски, и тут же тащили все это богатство домой. Но очень скоро и их на улицах почти не осталось… Тогда наша мамочка стала рубить и жечь стулья и кое-какую мебель. Из-за этого мы могли сидеть только на кроватях. Однажды мама как всегда тепло оделась, сказала, что её долго не будет, и отправилась отоваривать хлебные карточки. А все оттого, что очереди за хлебом были очень длинные – километровые. И люди стояли в них на морозе целыми днями. Стоя в очереди, мама вдруг увидела одного необычного мужчину… Он был в тёплом, на меху, кожаном пальто с толстым меховым воротником. Мужчины не в военной форме были большой редкостью, а в очередях их вообще не бывало – только одни обессиленные старики, которые падали с ног от голода. Этот же сытый здоровенный мужик был полон сил, с румянцем на щеках, да и пальто у него было, словно бы показательно расстёгнуто. Ему, видите ли, было жарко! Этот странный тип не спеша и вальяжно прохаживался вдоль длинной очереди голодных и изможденных холодом ленинградцев, чего-то подозрительно высматривая. А перед ним тянулись нестройные ряды почерневших и, словно мумии, обтянутых пожелтевшей кожей, лица простых людей... И тут, увидев нашу маму, он остановился. Несмотря на голод и тяготы блокадного существования, она ещё значительно отличалась ото всех – была моложе и красивее. – Извините меня, – сказал он негромко. – Можно вас кое о чем попросить?.. Мама удивленно подняла на него свои большие голубые глаза… А мужик, склонившись к ней, ещё тише добавил: – Видите ли, я здесь совсем недалеко живу. А буханка хлеба и банка тушёнки у меня для вас найдется... Мама всё прекрасно поняла. Тогда моральные и нравственные устои в том блокадном городе уже заметно изменились… Отдаться мужчине за хлеб, за еду, если находился такой желающий, считалось для женщины неслыханной удачей. И никто этого нисколько не осуждал! Вот только мужчин таких практически не встречалось – все еле носили ноги. Мама с грустью обреченно посмотрела на него и, немного подумав, молча кивнула. А этот самодовольный и явно не голодающий мужик нежно взял её под руку и просто повёл в неизвестном направлении. Многие в очереди тоже все поняли и с завистью смотрели им вслед... Они прошли с квартал, свернули в проулок, а затем во двор. Потом они зашли в подъезд, поднялись на нужный этаж, и мужчина открыл высокую дубовую дверь своим ключом. Квартира показалась маме большой, сумрачной и пустоватой, однако, относительно, теплой. – Мы здесь одни? – нерешительно спросила она. – А-а-а… да, конечно. То есть – не совсем!.. – лукаво усмехнулся мужчина. Он принялся снимать свое дорогое кожаное пальто, под которым оказался суконный френч, которые обычно носили крупные партийные работники. – Что это значит?.. – заподозрив неладное, испуганно спросила мама. – Не волнуйтесь!.. Все хорошо, все нормально… – попытался ее неловко успокоить этот странный мужик. – Людей в квартире больше нет!.. Есть только… – Только, что??? – еще больше напряглась наша мама. Мужик немного подумал и, как бы нехотя, добавил: – Джек... Услышав хозяина, из комнаты вышел огромный пятнистый дог!.. Это было нечто феноменальное: ведь ни собак, ни кошек, как и любой другой домашней живности, ни у кого давно уже не бывало! Все они были просто съедены!.. Дог подошёл к маме и стал её как-то очень странно и возбуждённо обнюхивать... Возможно, он был под влиянием какого-то медицинского препарата. Но мама вначале почти не придала этому какого-либо значения… – А где ваша спальня? – спросила она, думая лишь о том, чтобы поскорее покончить со всей этой отвратительной процедурой. И тут мама совершенно случайно заглянула в маленькую боковую комнатку, полагая, что спальня находится именно там. Но это была не спальня… От того, что она увидела, голова у неё пошла кругом, и даже подкосились ноги. Это был склад! Продуктовый!!! На столе лежал огромный куб сливочного масла в полупрозрачной бумажной упаковке… Далее громоздились батареи самых разных консервных банок с мясными и рыбными деликатесами… Горы буханок настоящего, а не целлюлозного хлеба стояли на широких деревянных полках... Бумажные мешки, из которых выглядывали палки сухой колбасы... какие-то коробки, бочонки... И что-то ещё, ещё, ещё!.. – Нет, нет, сюда нельзя! – словно бы чего-то испугавшись, выкрикнул мужик и быстро оттащил маму от этой комнаты. – Что?.. – едва не теряя сознания от этого невозможного продуктового изобилия, как-то отрешенно спросила мама. – Не сюда!.. Это так – мелочи. Не обращайте внимания, – тихо ответил мужик, с усмешкой разглядывая свою красавицу гостью. – Да вы раздевайтесь – у нас достаточно тепло. И вы знаете!.. Может, я вас немного удивлю, но спальня нам, скорее всего, не понадобится. Он снял с мамы пальто и пригласил в другую комнату. Дог неотступно следовал за ними, продолжая с жадностью обнюхивать маму. – Видите, как волнуется Джек? – неожиданно произнес мужчина, с любопытством глядя маме прямо в глаза. – Собственно, я пригласил вас для него. Ему уже давно требуется подружка, но, где их сейчас найдёшь?.. Всех поели голодные горожане. – Что?! – ужаснувшись услышанному, спросила мама. – Да, вы правильно меня поняли, – как ни в чем не бывало и, продолжая усмехаться, проговорил тот здоровенный мужик. – А я просто полюбуюсь. *** В тот день мама вернулась домой гораздо раньше, чем мы ожидали… Она тащила за собой какие-то санки, на которых лежал большой перевязанный верёвками мешок – в таких обычно перевозили покойников. Но это был не покойник... И санки были не наши. Вдвоём мы с большим трудом втащили мешок в нашу квартиру. Он оказался набит едой!!! У нас просто глаза полезли на лоб от удивления и счастья. Чего там только не было!.. Хлеб, масло, колбаса, консервы! Вяленая рыба! Было ясно, что мы спасены! Мы сломали последнюю тумбочку, затопили печку. Мама варила суп с тушёнкой!.. Какой божественный аромат шёл от него! Потом пили настоящий чай, с сахаром... Этот сказочный день я запомнила на всю жизнь. Но мама с тех пор стала какой-то задумчивой и очень молчаливой… А на наши расспросы, откуда всё это богатство, она неизменно отвечала: – Нашла, случайно. Но об этом никто ничего не должен знать – иначе меня арестуют. И мы обещали молчать. *** Только через много лет после войны, мама рассказала мне, что тогда с ней произошло… Слушая маму, я с трудом представляла себе, что ей пришлось пережить ради нас!.. Я ведь и раньше знала, что у мамы, ещё от дедушки, остался маленький дамский браунинг, с которым она не расставалась никогда. Время в блокаду было очень опасное: часто на улицах нападали и даже убивали только ради того, чтобы отнять кусок хлеба, поэтому пистолет был всегда при ней. – Я просто пристрелила этих тварей, – сказала мне тогда мама. Всеволод Шипунский

"МОГУ СПАСТИ ТОЛЬКО ОДНОГО." РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ. «Это рассказала мне тетя, много лет назад, когда приезжала к нам в гости. У нее было 5 детей, все они потом выросли и стали хорошими людьми. Тот сон, который она нам рассказала, приснился ей довольно-таки давно, когда ее детки были маленькими, а некоторые только пошли в школу. А приснилось ей вот что. Вроде бы она плывет по морю в лодке, и в этой же лодке сидят пятеро ее детей. Но вдруг солнце спряталось за тучу, откуда-то налетел ветер, море начало штормить, лодку качает. Вокруг ни души, помощи просить не у кого. И тут на небе появилось сияние, и из-за туч на небе появился Иисус Христос, который наблюдал все это. Тетя с детьми обрадовались этому и решили просить помощи у Спасителя. Она умоляла: «Господь! Спаси нас, только ты сможешь это сделать». На что Иисус Христос ответил: « Я помогу, но спасти могу только кого-то одного из детей. Давай любого». Тетя задумалась. Все дети родные, всех одинаково жалко. Но чем всем пропасть, то пусть Бог спасет хоть кого-то. Тогда она взяла свою дочку Гелену, которая была третья по счету из детей в семье и отдала ее в руки Господа. Он взял ее и унес на небеса. Когда тетя проснулась, поняла, что сон вещий, рассказала все мужу и детям. Все долго думали, как разгадать этот сон, и к чему он приведет. Со временем про него все забыли. Прошло несколько лет, Гелена хорошо училась, занималась музыкой. Но когда окончила школу, не стала никуда поступать, а собрала свои вещи и уехала в монастырь, оставив матери записку: «Мамочка, я вас всех очень люблю, но Бога люблю больше. В миру я жить не могу, мое призвание быть с Господом». Прошло много лет, сначала она была послушницей, затем приняла постриг и стала монахиней. Закончила консерваторию в Германии и сейчас пишет духовную музыку, для органа, которая звучит в костелах Польши. Она является настоятельницей монастыря. С 17 лет и до сих пор она служит Богу. Только спустя много лет мы, родственники, поняли, к чему моей тете приснился сон, который исполнился в точности через много лет».

Женя часто приходила к отцу на могилу. Никак не могла поверить, что папы больше нет... Казалось, вот недавно ещё, играли с ним в шахматы, разгадывали кроссворды, ходили в лес за грибами. А уже год прошёл, как его не стало. Тот день Женя запомнила на всю жизнь. Позвонили с работы и обыденно так сказали, что папа умер на рабочем месте, сердце схватило, скорую не успели даже вызвать. И осталась Женя в 30 лет сиротой. Мама погибла, когда ей было 2 года, совсем не запомнила её в силу возраста. Папе помогали две бабушки, по очереди. Женя очень благодарна им, она всегда была накормлена, ухожена, обласкана. Детство было счастливым. - Ну привет, папка! У меня всё хорошо, собираемся пожениться с Олегом. Знаешь, он мне чем-то тебя напоминает. Такой же умный, рассудительный и работящий. Уверена, он тебе понравился бы. Знаешь, сегодня прочитала стих Эдуарда Асадова, и подумала, а ведь это про меня. Вот, послушай : "Смерть не в силах людей разлучить навек, И захлопнуть за ними дверцу. Разве может уйти дорогой человек, Если он остается в сердце?!" - Хороший стих. Женя вздрогнула. Она думала, что одна тут. Когда пришла на могилу к отцу, рядом никого не было. Она повернула голову на звук голоса, и увидела мальчика, лет 9- ти, в футболке и джинсах. Он сидел на соседней лавочке и болтал ногами. - Мальчик, ты меня напугал! Я думала, что одна тут! - Это удивительно, что вы видите меня и слышите. Первый раз такое. - Не понимаю, объясни - Меня нет на самом деле. Вы видите мой образ, призрак. Я не знаю, почему, но я могу перемещаться куда захочу, за мной никто не следит там. Мой наставник вечно занят, и я могу сбежать. Я так скучаю по маме и бабушке. У меня до сих пор сильная связь с этим миром. А мама пьёт, и не приходит на мою могилку, а мне плохо от этого. Домой к нам я не хочу приходить, расстраиваюсь. Женя замерла, слушая мальчика. Что он несёт? Какие миры? Призрак, тот свет... Он явно не в себе. Женя подошла к нему и взглянула на могилку, возле которой он сидел на скамье. На кресте висел портрет этого мальчика. Ваня Полозков, умер в 9 лет. Женя содрогнулась от страха и ужаса. Как в мистическом фильме прям. Мальчик продолжал болтать ногами. - Ну что, убедилась? Да, это возможно. Просто не все могут нас видеть, единицы. У нас с тобой совпали вибрационные поля. На самом деле, смерть - это не страшно. Раз, и всё, ты вылетаешь из тела. Больше не больно, ты можешь летать со скоростью света, разум чистый и ясный. И знаешь, нет никакого ада или рая. Всё намного проще. Но я не могу рассказать, нам запрещено. Придёт время, и сама всё узнаешь. - Ваня, а отчего ты умер? - Рак крови. Я у мамы единственный сын. Был. Она сможет родить дочку ещё, если бросит пить. Есть даже желающие стать её дочкой, но ещё не время. Ей помочь надо. И ты это сделаешь. - Я? Каким образом? - Я назову адрес, сходи туда, пожалуйста. Попроси, пусть придёт ко мне на могилку. Она меня не увидит, но я буду видеть и слышать её. Возможно, я больше не смогу сюда приходить, а я так хочу тут её увидеть... Ваня продиктовал адрес, Женя записала его в телефон. - Ваня, может глупый вопрос задам... А ты папу моего не видел? Он год назад умер... - Видел. У него всё хорошо, он главный там, помогает новеньким освоиться. Он в этот мир не может приходить, запрещено. Но он тебя слышит, и всегда радуется, когда ты тут бываешь. Ты молодец, не рыдаешь, как моя мама раньше, когда приходила сюда. Мне очень плохо от её страданий... - Вань, передай папе, что я его очень люблю и скучаю. Я рада, что у него там всё хорошо! Вдруг мальчик исчез. Что это было, галлюцинация? Но она ведь его чётко видела и слышала. Вот кто ей поверит? Женя вернулась домой. Весь вечер она думала об этом мальчике. В загробный мир она не особо верила, считала, что это всё сказки. А вдруг, там и правда что-то есть... Очень хотелось поделиться с Олегом, но боялась, что он примет её за сумасшедшую. Лучше промолчать. И надо сходить по адресу, что сказал Ваня, проверить, действительно там его мама живёт или нет. На следующий день, после работы, Женя поехала на своей машине по тому адресу. Ехать было недалеко. Старый пятиэтажный дом, во дворе на лавке сидели пожилые женщины, увлечённо кого-то обсуждали. - Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, а вы знаете семью Полозковых? В каком подъезде их квартира? Женщины оглядели её с ног до головы с неким подозрением. - А вы по какому делу к ним? Из собеса? - Нет, я по личному вопросу. Так знаете, где они живут? - Знаем, конечно. Только Галка пьёт, можете не достучаться. Как сын помер, так с горя к бутылке и привязалась. Мать замучилась с ней уже. - Понятно. А сына её Ваня звали? - Ага, Ваня. Хороший мальчик был, всегда здоровлялся, вежливый такой, не хулиган. Сгорел быстро от рака, не смогли врачи спасти. Женя поблагодарила всезнающих соседок и пошла искать квартиру Полозковых. На звонок никто не открывал. Женя начала стучать, и услышала шаркающие шаги. Дверь открыла лохматая, заспанная женщина в цветастом халате. - Вам кого? - Здравствуйте. Я к вам, Галина. Дело есть. - Пить будешь со мной? - Нет, извините. Мне что-то передать надо вам. От Вани. У женщины округлились глаза от удивления. Она раскрыла широко дверь и пригласила Женю в квартиру. - Я не знаю, кто вы, но почему-то верю. Рассказывайте. Женя рассказала всё, как было, слово в слово. Галина внимательно слушала, а потом громко разрыдалась. - Прости меня, сынок! Я ведь чувствовала, что он тут был, чувствовала! Но горе настолько сильное, что я, как в тумане была. Веришь, как выпью, ничего не помню, и мне так легче. А сынку плохо от этого, оказывается. Я тебе верю. Мне надо завязывать с выпивкой, иначе я с ума сойду. Я обязательно схожу к нему туда... Хотя это так тяжело и больно, видеть могилку своего ребёнка, сердце в клочья разрывается... - Галя, давайте я запишу вас к психологу. Это моя знакомая, она поможет, обещаю. И, пожалуйста, не пейте больше. - Женечка, спасибо тебе, добрая душа! Я на всё готова ради сына! Обещаю, больше ни капли не выпью. И на работу выйду. Хватит с ума сходить. Женя была рада это слышать, и она верила, что так всё и будет. Она оставила номер телефона психолога, и ушла. На душе было хорошо и спокойно. Она выполнила просьбу Вани. В следующий раз, придя к папе, Женя подошла к могилке Вани. Там лежал старый кожаный мяч и конфеты. Значит, мать выполнила обещание, пришла. Ваню больше Женя не видела. А спустя год, на Радоницу она пришла с Олегом на могилу папы. Возле Ваниной могилы стояла Галина с мужчиной, и бабушка. Галя очень изменилась. Выглядела свежей, помолодевшей, ухоженной. Увидев Женю с Олегом, она подошла к ним. - Здравствуйте. Женя, спасибо тебе огромное. Как видишь, я выполнила своё обещание. Ни капли не выпила с тех пор. И даже вот вышла замуж за коллегу. И у нас будет дочка! Всё, как говорил сынок, сбылось. Благодаря тебе! Галина и Женя обнялись, как будто знали друг друга очень давно. Олег стоял удивлённый, не понимая, кто эта женщина, и что она говорит. В последующие годы Женя с Галей периодически встречались на могилках, и всегда были рады видеть друг друга. А где-то там, далеко, улыбался мальчик Ваня, радуясь, что у мамы всё хорошо... Автор Канал Заметки оптимистки

«ОДЕРЖИМОСТЬ» Глава 58. Борис подошёл к дому Марата, когда солнце уже светило вовсю, заливая всё вокруг золотистым светом. Утро было прохладным, воздух ещё хранил ночную свежесть, но уже чувствовалось, что день будет тёплым и ясным. Лёгкий ветерок шевелил листья на деревьях, донося запах влажной земли и цветущих кустов. Где‑то вдалеке перекликались птицы, а над головой плыли облака — белые, пушистые, похожие на причудливых барашков, которых кто‑то рассыпал по бескрайнему синему полотну неба. Настроение у Бориса было таким, какое бывает в детстве, когда выходишь ранним утром во двор и мир, такой большой, красивый и ещё не до конца знакомый, кажется бесконечным. Горизонт манил своей недостиж

КОЛОСОВО В 2005 году мне стукнуло сорок девять. Звали меня Фёдор, и всю жизнь я прожил в Новомосковске. Город у нас небольшой, промышленный — трубы, заводской дым, серые пятиэтажки и река неподалёку. Я работал слесарем на химическом предприятии почти тридцать лет, привык к шуму цехов и запаху металла.. Я никогда не был особенно разговорчивым человеком. Жена умерла ещё в конце девяностых, сын уехал на заработки и появлялся редко. Дом стал тихим, и тишина эта иногда давила сильнее любого шума. Рыбалка стала привычкой, почти необходимостью. На воде я чувствовал себя спокойнее, будто река могла слушать. У меня была ПВХ-лодка цвета хаки — четырёхместная, достаточно просторная. На транце стоял мотор Suzuki мощностью 9.9 л.с., который я берег и обслуживал лучше, чем старую машину. Соседи говорили, что я знаю реку лучше, чем собственный двор. Может, так и было. Я помнил каждый поворот берега, каждую яму на дне и места, где рыба держится даже в жару. Но одно место на реке я долго обходил стороной. Пожалуй, я начну с самого начала. Я всё так же каждое утро отправлялся к реке, чтобы проверить свои места и, если повезёт, поймать пару рыб. Рыбалка для меня была чем-то большим, чем просто занятие — это была возможность подумать, вспомнить, выпустить пар. Рядом со мной часто появлялся мой старый товарищ Борис Фёдорович. Ему было шестьдесят, и мы познакомились ещё на лодочной станции, когда я впервые купил свою лодку. С тех пор мы частенько общались, обсуждали жизнь и, конечно, иногда позволяли себе выпить по стаканчику чего-нибудь крепкого, глядя на утреннюю гладь реки. Борис Фёдорович был человеком разговорчивым, с ним легко было поддерживать беседу о чём угодно — от заводских новостей до рыбалки, которую он знал не хуже меня. Мы понимали друг друга с полуслова и часто смеялись над тем, как жизнь подбрасывает странные повороты, но на воде все эти заботы уходили куда-то на второй план. И всё же было одно место на реке, куда мы с Борисом Фёдоровичем никогда не заходили… Однажды в один из ясных майских дней мы с Борисом Фёдоровичем сплавлялись по Самаре в поисках рыбы. Ветер был лёгкий, солнце только-только поднималось над линией деревьев, и вода блестела, словно расплавленное серебро. Мы шли медленно, обсуждая прошедшие дни, когда с другой стороны реки заметили знакомую алюминиевую лодку. На ней сидел Юра — местный любитель, который всегда ходил один и никогда не упускал возможности похвастаться уловом. Мы его знали по виду, но толком не общались. Юра заметил нас и помахал рукой. — Привет, Фёдор! — крикнул он через воду. — Борис Фёдорович, как дела? — Привет, Юра! — ответил я. — Давно тебя не видели. На что сегодня охотимся? Юра рассмеялся и поправил кепку: — Да вот, говорили знакомые про одно место, дальше по реке, километров пятнадцать отсюда. Якобы там хороший окунь, ловится не хуже, чем летом на заливах. Борис Фёдорович нахмурился: — Пятнадцать километров… Это не близко. Ты сам бывал там? — Нет, — пожал плечами Юра. — Слышал только. Говорят, место тихое, рыба стоит густо. Если хотите, могу показать примерный путь, сам собираюсь туда как-нибудь выбраться. Я посмотрел на Бориса. В его глазах мелькнула смесь интереса и осторожности. Мы понимали друг друга без слов: новость стоящая, но в то же время… что-то в этом месте звучало странно, как будто река шептала предупреждение. В тот день мы так никуда и не поплыли. После разговора с Юрой решили, что отправимся к тому таинственному месту на выходных — через три дня. Решили: плыть будем днём, в обед, а к вечеру устроим «охоту» на окуня, когда рыба обычно подходит ближе к берегу. Три дня пролетели быстро. Работа, бытовые дела, разговоры с Борисом Фёдоровичем о реке и прошлых рыбалках — всё это прошло как один длинный гудящий день. А мысли о новом месте не давали покоя. Мы придумывали маршруты, обсуждали, какие снасти взять, представляли, как окунь будет клевать на свежую приманку. Перед выездом я проверил лодку: поменял свечу зажигания — мотор заводился с трудом, — и заменил трансмиссионное масло. Хотелось, чтобы всё работало без сбоев. И вот наступил субботний полдень. Солнце стояло высоко, слегка припекало, ветерок едва колыхал воду. Мы загрузили лодку: в ней были удочки, прикормка, запас провизии и мотор Suzuki 9.9. Лодка выглядела надёжной и просторной — именно то, что нужно для такой вылазки. — Надеюсь, Юра не соврал насчёт места, — сказал Борис Фёдорович, заводя мотор. — Если соврал — будет повод вспоминать о себе долго, — ответил я с лёгкой усмешкой. — А пока держим курс и доверяем реке. Мы шли к нужному месту целых два часа. Лодка медленно рассекала воду, мотор ровно гудел, а река тянулась, словно бесконечная лента серой воды под пасмурным небом. Камыши по берегам раскачивались от лёгкого ветерка, создавая странные тени на воде. Небольшие волны накатывали на борт лодки, и мы постоянно подруливали, чтобы держаться середины русла. Иногда над нами пролетали птицы — молчаливые и быстрые, их крики лишь изредка разрывали тишину. Борис Фёдорович лишь размахивал рукой и тихо произнёс: — Странная погода… Солнца почти нет, а день вроде бы середина мая. Я кивнул, не отвлекаясь от руля. Пасмурное небо давило низко, серые облака висели над водой, а вокруг река казалась ещё более глухой, чем обычно. Камыши местами образовывали почти непроходимые заросли, а между ними река расширялась в небольшие плёсы, в которых рыба, должно быть, держалась в тени. Каждый поворот реки открывал новые участки, и с каждым мы чувствовали, что приближаемся к чему-то особому. Тишина вокруг была плотной, почти осязаемой, и даже звук мотора не мог полностью её пробить. Два часа тянулись бесконечно, пока наконец вдалеке не показалось место, о котором говорил Юра… Наконец мы достигли места, о котором говорил Юра. Лодка остановилась на тихой заводи, и я заглушил мотор. Борис Фёдорович кивнул и достал якорь, аккуратно опуская его на дно. Лодка закачалась, а потом почти перестала двигаться, оставшись на месте. Мы достали спиннинги, прикормку, приманки. Борис Фёдорович первым забросил удочку, а я следом. Поплавки начали медленно покачиваться на воде, отражая серое пасмурное небо. Мы сидели молча, прислушиваясь к звукам реки — тихий шелест камышей, слабое плескание воды о борт и редкие крики пролетающих птиц. Я снова почувствовал это спокойствие, которое всегда приходило на реке. Только теперь оно было странным — словно вокруг висела какая-то тяжесть, едва уловимая, но ощутимая. Первым клюнул небольшой окунь. Я почувствовал лёгкое подёргивание на леске и аккуратно подсек. Рыба выскользнула из воды и оказалась чуть больше ладони. Посмотрев на неё, я моргнул: цвет был черноватый, темнее обычного, а от окуня исходил неприятный запах тухлятины. — Странно… — пробормотал я. — Такие окуни редко попадаются. Но тут клюнул второй. И третий. Все они были примерно одного размера, черноватые и с этим странным гнилостным запахом. Борис Фёдорович также вытащил пару рыб и нахмурился: — Фёдор… ты тоже чувствуешь? Они пахнут… словно уже лежали на дне пару дней. Я кивнул, пытаясь не обращать внимания на чувство тревоги, которое начало медленно подкрадываться. Рыба была живая, но что-то в их внешности и запахе явно не давало покоя. Вода вокруг казалась ещё темнее, а тишина будто усиливала каждый шорох камыша и слабый плеск волн о лодку. Погода начала портиться. Сначала небо потемнело, затем заморосил мелкий дождь. Капли тихо барабанили по воде и лодке, создавая ритмичный, почти гипнотический шум. Борис Фёдорович нахмурился и натянул тент, а я сделал то же самое, прислушиваясь к каждому звуку вокруг. И тут леска на моём спиннинге резко дернулась. Я подсек — и на крючке зацепилась щука. Не маленькая, килограмма на три, изрядная добыча для этого времени года. Я медленно вытащил её на борт и сразу почувствовал знакомый запах. — Да уж… — пробормотал я. — И эта пахнет тухлятиной. Борис Фёдорович молча посмотрел на щуку, потом на меня, и в его взгляде промелькнула тревога. Рыба была здоровая, но от неё исходил такой же гнилой запах, как от мелких окуней. Вода вокруг казалась еще темнее, дождь усиливал ощущение сырости и тяжести, а небо повисло низко, словно собиралось прижать нас к лодке. Каждое новое движение в воде теперь казалось подозрительным. Даже лёгкий плеск капель на воде вызывал чувство, что что-то прячется прямо под лодкой. Вдруг дождь резко прекратился. Секунду назад капли барабанили по воде и тенту, а теперь тишина была полной. Ничего не слышно: ни шума ветра, ни плеска волн, ни даже криков пролетающих чаек. Лодка дрейфовала на воде, и штиль делал реку почти зеркальной. Рыба, которая ещё минуту назад клевала одна за другой, полностью перестала реагировать на приманку. Поплавки стояли неподвижно, вода вокруг казалась мёртвой. Даже мелкие волны, которые раньше играли с бортиком лодки, исчезли, оставив лишь гладкую поверхность, отражающую низкое серое небо. Я взглянул на Бориса Фёдоровича, и в его глазах промелькнуло то же чувство, что и у меня: странная, тяжёлая тишина. Казалось, будто река задержала дыхание и что-то наблюдает за нами прямо из глубины. Тишина длилась уже около часа. Рыба перестала клевать, и с каждым мгновением становилось всё темнее. Температура резко упала, холод пробирал до костей, хотя раньше день был тёплым. Мы включили фонарик. Узкий конус света рассеивал мрак вокруг, отражаясь в идеально гладкой воде. Камыши и береговые заросли выглядели ещё более зловеще, а тихий шёпот реки под фонарным светом казался подозрительно живым. Температура воздуха ещё упала на пару градусов, и холод стал ощутимым, пронизывая насквозь. Вдруг из-под лодки донёсся странный звук — тихий, глухой, почти как сквозь туман: детский плач и приглушённые голоса людей. Борис Фёдорович резко сжал удочку и шепнул: — Фёдор… ты это слышишь? Я кивнул, ощущая, как мурашки побежали по спине. — Слышно… Но откуда это? Река же пустая, вокруг никого нет. Звуки повторились, ещё отчётливее, но по-прежнему размыто, словно доносились из глубины воды. Мы переглянулись и одновременно ощутили, что спокойствие этого места — лишь иллюзия. Что-то скрытое под водой наблюдало за нами. — Может, это кто-то из местных играет с нами шутку? — тихо пробормотал Борис Фёдорович. — Не знаю… — сказал я. — Но такого я ещё не слышал в жизни. Мы сидели, затаив дыхание, прислушиваясь к туманным голосам и детскому плачу, когда я заметил что-то странное в воде прямо под лодкой. Сначала это были лишь неровности на дне, слегка темнее, чем обычно. Потом одна из форм медленно поднялась, и стало видно… каменный крест. Следом ещё один. И ещё. Плиты и ограды, покрытые илом и водорослями, проступали сквозь мутную воду. Вокруг них мелькали темные силуэты — очертания давно затонувших памятников и, возможно, человеческих фигур, замерших в глубине. Детский плач и голоса людей усиливались, казалось, что они исходят именно из этих затонувших могил. Борис Фёдорович сжал удочку, а я почувствовал, как холодный пот выступил на лбу. Место, которое Юра называл «хорошим» для рыбалки, оказалось чем-то совсем другим — страшным и живым под поверхностью воды. Борис Фёдорович с дрожью в голосе спросил: — А как называется это место? Я перевёл взгляд на мутную воду прямо под лодкой и ответил: — Колосово… Его лицо побледнело. Он замолчал на мгновение, а потом, словно вспомнив что-то давнее, заговорил: — Чёрт… Фёдор, я вспомнил. Во времена Советского Союза, пока ещё не построили дамбу, здесь было село. И рядом — огромное кладбище, ещё с 19 века. По тем меркам оно было действительно большое. — И…? — осторожно спросил я. — А когда построили дамбу, — продолжил Борис, — посёлок и кладбище залило водой. Всё. Людей переселили, а могилы ушли на дно реки. Вот отсюда, наверное, эти стоны и голоса… Мы замолчали, прислушиваясь. Вода под лодкой будто стала глубже, темнее, и даже лёгкий плеск капель казался чуждым. Место, которое мы выбрали для рыбалки, оказалось чем-то живым и древним, скрытым под водой. — Надо валить отсюда. И только я это произнёс, как вода под лодкой словно ожила. Сначала появились лёгкие пузырьки, потом вода начала медленно закипать, словно что-то снизу пыталось прорваться на поверхность. Рыба, которую мы поймали, превратилась в настоящее гнильё — глаза мутные, чешуя черная и липкая, и от них исходил запах тухлятины, который ударил в нос с удвоенной силой. Ветер усилился, деревья вокруг раскачивались, и дождь снова хлестнул по воде и тенту, брызги смешивались с мутной рекой. Мы бросились к мотору. Я пытался завести его, вращал зажигание, но он отказывался работать. — Чёрт… не заводится! — выдохнул я, ощущая, как холод пронизывает всё тело. Борис Фёдорович тихо пробормотал: — Фёдор… кажется, нас здесь кто-то или что-то не хочет отпускать. Вода под лодкой бурлила всё сильнее, пузырьки поднимались к поверхности, а голоса из глубины — детский плач и приглушённые стоны — становились отчётливее. Серое пасмурное небо над нами будто давило, и казалось, что лодка вот-вот станет лишь ещё одной частью этого затопленного кладбища. Я схватился за бак и понял, что причина отказа мотора банальна — бензина в нём тупо нет. Быстро вылил из бутылки литр топлива в бак, прокачал систему, а потом снова попытался завести мотор. Во время этих действий вода вокруг лодки казалась ожившей. Сквозь мутную поверхность виднелись силуэты огромных рыб, а кое-где — смутные очертания людей, застывших под водой. Каждое движение, каждый пузырёк казались живыми, и от этого становилось по-настоящему страшно. На пятой попытке мотор наконец заревел. Лодка дернулась и мы на полной скорости понеслись обратно, оставляя за собой бурлящую воду и голоса из глубины. Через пару километров погода постепенно успокоилась: дождь закончился, ветер стих, а река снова стала тихой, почти такой же, как до того, как мы подплыли к Колосово. Но чувство тревоги, словно что-то под водой всё ещё наблюдало за нами, не оставляло ни меня, ни Бориса Фёдоровича до самого берега. Мы причалили к берегу, вытянули лодку и замерли, слушая тишину. Река снова казалась обычной, мирной… но я знал, что это лишь видимость. Где-то в глубине Колосово, под мутной водой, всё ещё лежало затопленное кладбище, а его обитатели — живые или мертвые — наблюдали за нами. Борис Фёдорович молча снял тент и медленно сказал: — Фёдор… никогда больше сюда не вернёмся. Я кивнул, ощущая ледяной холод, который даже солнце следующего дня не могло растопить. Рыбалка закончилась, а вместе с ней осталась память о том, что некоторые места на реке лучше обходить стороной. И пока мы шли домой, я всё ещё слышал слабый, едва различимый детский плач, словно река пыталась напомнить: Колосово не отпускает своих тайных обитателей.

ПРОКЛЯТЫЙ ... Семен рос болезненным и хилым ребенком. Одна за другой липли к нему всевозможные детские хвори. Лечение проходило, как правило, тяжело, часто болезни сопровождались осложнениями. А если и удавалось слабенькому мальчишке некоторое время провести без какой-нибудь заразы, то с ним обязательно случалось еще что-то, не лучше: то ногу сломает, то руку вывихнет, то, упав с соседской яблони, получит сильнейшее сотрясение мозга… Бабушка, которая воспитывала Семку в одиночку, только вздыхала и иногда плакала тайком в подушку. Об отце мальчик не слышал вообще, бабуля ничего о нем не говорила. Да и вряд ли она могла что-то рассказать, ибо сама толком не знала, от кого ее родная дочка нагуляла ребеночка. Мать, как Семен знал все от той же бабушки, умерла сразу после его рождения. О причинах и обстоятельствах ее смерти старушка внуку, как он не просил, не рассказывала. Лишь иногда, глядя на худого, бледного и не по годам маленького Семку, с горечью вздыхала: расплачиваешься, мол, за грехи матери. В шесть лет мальчишка сильно занедужил. Воспаление легких, давшее серьезные осложнения, привело его в тяжелом состоянии в больницу. Бабушка почти ни на секунду не отходила от постели внучка, а врачи, грустно улыбаясь малышу, подолгу о чем-то шептались с ней в углу палаты. После таких разговоров глаза у бабули становились красными, а руки начинали странно дрожать. Той ночью Семе стало совсем плохо. Его бросало то в жар, то в холод, кашель буквально душил, а тело изнывало от боли. Промучившись несколько часов, мальчик, наконец, уснул. Проснулся все в той же больничной палате и увидел рядом с собой человеческую фигуру. Это была совершенно незнакомая молодая тетя. Сейчас Семен не может сказать даже примерный возраст гостьи. Ясное дело, для шестилетнего мальчишки все девушки старше шестнадцати лет были «тетями». Бабушка спокойно спала на стуле возле кровати. А незнакомка меж тем опустилась на корточки, внимательно посмотрела на мальчика и улыбнулась ему. Взгляд у нее был добрый, а улыбка такая ласковая, что Семке и в голову не пришло испугаться. - Здравствуй, Семочка, - произнесла она, - Ну, как ты здесь, хороший мой? - Хорошо, - ответил Семен и сам удивился тому, что кашель ему сейчас не мешает, - Только бабуля все время плачет, и дяденька-врач домой отпускать не хочет. Говорит, болею очень… - А часто болеешь? - Угу. В этот момент улыбка исчезла с тетиного лица, и оно вмиг сделалось печальным. - Ты прости меня, Семочка. Это я во всем виновата. Прокляла я тебя, милый. Сама не знала, что творю, как бес в меня вселился! – по щекам ночной гостьи покатились слезы. - Как это прокляла? – Сема приподнял голову с больничной подушки. – Да вы не плачьте, тетенька, я же поправлюсь. Бабуля так говорит и… - Поправишься, Семочка, поправишься. И болеть больше не будешь, правда. Все у тебя будет хорошо, я тебя отмолила, родненький мой. Я помогать тебе буду, а ты… ты слушайся бабушку, обязательно слушайся. А когда дочка у тебя родится, назови ее как бабулю свою. Удивленный Семен согласно закивал головой. - А обо мне… думай хоть иногда, ладно? Хоть в день рождения навещай. Виновата я перед тобой… - женщина ласково погладила Сему по волосам и, поднимаясь с корточек, сказала, - Ну, а теперь спи. До свидания, маленький! После этих слов мальчишка вдруг провалился в сон. А когда проснулся в следующий раз, было уже утро. Солнышко весело освещало палату, возле кровати стояли бабушка и доктор. «Надо же, такое резкое улучшение, - донесся до Семки голос молодого врача, - Просто чудо какое-то». Тетя, навещавшая Семена ночью, не обманула – он, и правда быстро поправился. Больше того, болезни, которые раньше слетались к нему как осы на сладкое, вдруг оставили мальчика в покое. За год он окреп, подрос, и бабуля даже отвела его в футбольную секцию. Конечно, он рассказал ей о ночном визите незнакомки и их странном разговоре. Старушка тогда побледнела и, поджав губы, поспешила удалиться на кухню. Вернулась оттуда с такими же покрасневшими глазами, какие Сема часто видел в больнице. Больше об этой истории он не вспоминал – бабушку расстраивать ему уж совсем не хотелось. А когда ему исполнилось четырнадцать, бабуля позвала его к себе в комнату и велела присесть. Она долго копошилась в своем комодике, затем достала оттуда небольшую коробку из-под печенья и протянула Семену. Аккуратно приподняв крышку, он увидел под ней стопку старых фотографий. Взял первую попавшуюся и даже вскрикнул от изумления… С нее смотрела та самая тетенька из больницы! - Кто это? – дрожащим голосом спросил Сема. - Твоя мама, - прошептала бабуля, которая раньше уверяла, что ни одной фотографии матери в их доме не сохранилось, - Это ведь она к тебе тогда приходила. - Но как… - Она хорошей девочкой росла. Доброй, красивой, честной. А после школы как с цепи сорвалась. Пропадала где-то, ухажеров меняла как перчатки. В двадцать лет забеременела. Так и не сказала, кто отец и где он… Только всю беременность вела себя как бесноватая. Истерики устраивала без конца, кричала, что ребенка своего ненавидит, что из-за него вся жизнь у нее наперекосяк пошла. Даже когда рожала, на весь роддом орала «Будь ты проклят, маленький змееныш!»… Ты на свет появился хиленьким, чуть дышал. Но доктора, слава Богу, постарались, выходили. А мамку твою через два дня после родов нашли мертвой. Прямо в палате. Сказали, ночью сердце остановилось… Ну, а дальше пошло-поехало. Ни дня у меня с тобой спокойного не было – все болезни, болезни. Мне даже дом в поселке продать пришлось да в город переехать, чтоб поближе к врачам быть… Я на дочку свою очень зла была. Думала, что это она своими проклятьями тебе жизнь испохабила – вот, видно, не ошибалась. Но после того случая в больнице поняла: раскаялась она... … Сейчас Семену уже под сорок. Все у него в жизни сложилось хорошо. Окончил институт, отслужил армию, на пару с другом открыл небольшую автомастерскую, женился. Старшую дочь назвал, как и наказывала мама, в честь бабушки – Александрой. И о матери не забывает, каждый год навещает могилу в день ее рождения. Из интернета