Домашние Рецепты как у Бабушки
Кулинария и рецепты
Старого пса бросили умирать в метель. Но ночью он нашёл в снегу младенца — и сделал то, чего не сделали люди
Его вывезли за город в самую метель — старого пса, который уже плохо слышал, тяжело вставал и всё равно каждый вечер ложился у двери, будто охранял дом.
Хозяин не ударил его. Не кричал. Просто открыл дверцу машины у пустой просёлочной дороги, где фонарь мигал над сугробами, и сказал почти шёпотом:
— Прости, старик.
А пёс обрадовался.
Он подумал, что сейчас будет прогулка.
Он спрыгнул в снег, повернулся к машине, махнул хвостом — медленно, неловко, как умеют старые собаки, у которых уже болят лапы, но сердце всё ещё верит человеку.
Машина уехала.
Сначала он ждал.
Потом сел.
Потом лёг возле покосившегося столба, под которым ветер намёл мокрый серый снег. На шее у него был старый ошейник, протёртый до мягкости, с ржавым кольцом. Когда-то за это кольцо брали поводок дети. Когда-то кто-то чесал его за ухом и говорил: «Наш Барсик умный».
Теперь его имя никто не произносил.
Метель становилась гуще. Где-то далеко гудела трасса, но сюда машины почти не сворачивали. Ночь была такая, когда даже окна в деревне светятся редко — люди сидят по кухням, пьют чай, ставят сушиться мокрые варежки на батарею и думают, что самое страшное осталось за дверью.
А за дверью в ту ночь лежал он.
Старый пёс, которого решили больше не кормить, не лечить и не ждать, пока он уйдёт сам.
Он уже почти не чувствовал лап.
И тогда услышал плач.
Не лай. Не вой. Не скрип веток.
Тонкий, захлёбывающийся звук, будто кто-то очень маленький пытался позвать мир, но мир не слышал.
Пёс поднял голову.
Потом — с трудом — встал.
Каждый шаг давался ему больно. Снег забивался между пальцами, ветер бил в морду, старые суставы подкашивались. Но звук повторился. Слабее.
И он пошёл.
За остановкой, возле заброшенного контейнера, стояла размокшая картонная коробка. Сверху её кое-как прикрыли детским пледом — дешёвым, голубым, с выцветшими мишками. Плед уже промок и стал тяжёлым.
Внутри лежал младенец.
Живой.
Почти синий от холода.
Пёс осторожно понюхал его лицо. Ребёнок плакал уже без сил, короткими вздохами. На крошечной ручке болталась больничная ленточка, на которой снегом размыло часть букв.
Пёс не понимал, что такое предательство.
Он не понимал, почему взрослые люди могут оставить ребёнка там, где старую собаку оставляют умирать.
Но он знал холод.
Знал страх.
И знал, что маленьких надо греть.
Он лёг рядом.
Потом подтянулся ближе, прижал ребёнка грудью, свернулся вокруг коробки, как мог. Его шерсть была мокрой, дыхание рвалось, тело дрожало уже не от усилия — от конца.
Но под ним младенец начал дышать ровнее.
И пёс не двинулся.
Ночь тянулась долго.
Снег укрывал их обоих, будто хотел сделать так, чтобы утром никто не спросил, кто здесь был виноват. Старый пёс иногда открывал глаза. Перед ним темнел контейнер, трепыхался край пледа, где-то хлопала железная дверь.
Он не звал.
Он просто держался.
Потому что под его боком всё ещё было маленькое тепло.
Под утро патрульная машина свернула на эту дорогу случайно. Один из сотрудников потом сказал, что они собирались ехать другим путём, но из-за заноса на трассе пришлось объезжать через старый склад.
— Стой, — сказал второй. — Ты слышал?
Первый выключил двигатель.
Метель сразу стала громче.
И всё же они услышали.
Плач.
Очень слабый.
Они бежали через снег, светили фонарём, ругались от страха и спешки, пока луч не выхватил коробку.
Сначала они увидели плед.
Потом — собаку.
Потом — ребёнка под ней.
— Он живой, — прошептал один.
Второй попытался отодвинуть пса и замер.
Пёс был уже холодный.
Но его тело всё ещё лежало так, будто он никому не позволял подойти к малышу с плохими руками.
Ребёнка увезли в больницу. Врачи сказали, что ещё час — и было бы поздно.
Про пса написали коротко...
Продолжение
«Переводи деньги сейчас или пошла вон!» — орал муж, плеснув в меня чай. Он не знал, что через месяц за ним закроется дверь
Липкая, горячая лужица медленно расползалась по столешнице, капая на светлый линолеум. Коричневые брызги щедро усеяли фасад кухонного гарнитура и впитались в рукав моей домашней кофты. Кожу на запястье неприятно зажгло.
Я сидела на табуретке, глядя, как на пол летят чаинки. В кухне густо пахло жареным минтаем и старым подсолнечным маслом — Валентина Николаевна с самого утра заняла плиту, включив вытяжку на полную мощность. Но шум старого мотора не мог заглушить голос Игоря.
— Переводи деньги сейчас или пошла вон! — он нависал надо мной, упираясь руками в стол. Игорь от злости стал совсем пунцовым, он аж кипел от негодования. — Я тебе русским языком объясняю: маме нужен санаторий! У нее суставы ноют, ей врачи рекомендовали лечебный курс. Это не прихоть, Света, это здоровье!
Я медленно потянулась к рулону бумажных полотенец. Оторвала кусок. Звук рвущейся бумаги показался неестественно громким.
— Здоровье — это важно, — ровно произнесла я, промокая мокрый рукав. — Но путевка в закрытый профилакторий с полным пансионом стоит столько, сколько я зарабатываю за два месяца. У меня нет таких накоплений.
Валентина Николаевна тут же выключила конфорку. Она повернулась к нам, вытирая руки о застиранный фартук, и поджала тонкие губы.
— Опять ты, Светочка, свои копейки считаешь, — протянула свекровь с привычной плаксивой интонацией. — Мы же семья. Игорь вон как старается, ищет себя, проекты планирует. А ты матери родного мужа на поправку здоровья жалеешь. Вот и вся твоя сущность наружу вылезла.
Я перевела взгляд на Игоря. Мой муж «искал себя» уже седьмой месяц. Его предыдущая идея с открытием автомойки провалилась, оставив после себя лишь кредиты, которые я исправно закрывала из своей зарплаты. Сначала он спал до обеда, оправдывая это выгоранием. Потом начал часами сидеть за компьютером, утверждая, что изучает рынки. А я тем временем оплачивала квитанции, покупала продукты на троих и старалась не шуметь по утрам, собираясь в офис.
— Игорек, — я скомкала влажное полотенце в плотный комок. — Твои поиски себя обходятся мне слишком дорого. Я тяну на себе весь быт. Я физически не могу оплатить эту поездку. Если Валентине Николаевне так нужен отдых, устройся на работу. Хотя бы курьером.
Слова подействовали мгновенно. Лицо Игоря перекосило. Он терпеть не мог, когда ему указывали на отсутствие заработка.
— Ах так?! — он с размаху пнул ножку стола. — Попрекаешь?! Значит, так ты заговорила! Я для нее стараюсь перспективу выстроить, а она меня курьером гонит! Не нравится жить по правилам нашей семьи — собирай манатки и чеши отсюда! Найдешь себе такого же мелочного бухгалтера!
Свекровь согласно закивала, тяжело вздыхая:
— Вот-вот, сыночек. Пусть идет, раз мы ей так в тягость. Поживет одна, помыкается, быстро поймет, кого потеряла.
Они стояли вдвоем на моей кухне. В квартире, которую я купила за два года до знакомства с Игорем. В квартире, где я сама клеила эти обои и выбирала этот стол, по которому сейчас растекалась чайная лужа.
Я встала. Выбросила мокрый комок бумаги в ведро под раковиной.
— Хорошо, — тихо сказала я.
Я развернулась и пошла в спальню. В спину мне летели возмущенные окрики свекрови о том, какая я неблагодарная невестка.
Я достала с верхней полки шкафа старый синий чемодан на колесиках. Бросила его на кровать. Открыла дверцы и начала методично снимать вещи с вешалок. Свитера, брюки, блузки для офиса. Я не складывала их аккуратно, просто скатывала в валики и упихивала внутрь. Застегнула молнию на косметичке.
Игорь стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. В его глазах читалась насмешка. Он был абсолютно уверен, что я просто играю на публику.
— Давай, катись, — хмыкнул он, наблюдая, как я застегиваю ремни на чемодане. — К вечеру прибежишь. Куда ты пойдешь? Подруг у тебя нет, родственники в другом городе.
Я промолчала и...читать далее...
Старого пса бросили умирать в метель. Но ночью он нашёл в снегу младенца — и сделал то, чего не сделали люди
Его вывезли за город в самую метель — старого пса, который уже плохо слышал, тяжело вставал и всё равно каждый вечер ложился у двери, будто охранял дом.
Хозяин не ударил его. Не кричал. Просто открыл дверцу машины у пустой просёлочной дороги, где фонарь мигал над сугробами, и сказал почти шёпотом:
— Прости, старик.
А пёс обрадовался.
Он подумал, что сейчас будет прогулка.
Он спрыгнул в снег, повернулся к машине, махнул хвостом — медленно, неловко, как умеют старые собаки, у которых уже болят лапы, но сердце всё ещё верит человеку.
Машина уехала.
Сначала он ждал.
Потом сел.
Потом лёг возле покосившегося столба, под которым ветер намёл мокрый серый снег. На шее у него был старый ошейник, протёртый до мягкости, с ржавым кольцом. Когда-то за это кольцо брали поводок дети. Когда-то кто-то чесал его за ухом и говорил: «Наш Барсик умный».
Теперь его имя никто не произносил.
Метель становилась гуще. Где-то далеко гудела трасса, но сюда машины почти не сворачивали. Ночь была такая, когда даже окна в деревне светятся редко — люди сидят по кухням, пьют чай, ставят сушиться мокрые варежки на батарею и думают, что самое страшное осталось за дверью.
А за дверью в ту ночь лежал он.
Старый пёс, которого решили больше не кормить, не лечить и не ждать, пока он уйдёт сам.
Он уже почти не чувствовал лап.
И тогда услышал плач.
Не лай. Не вой. Не скрип веток.
Тонкий, захлёбывающийся звук, будто кто-то очень маленький пытался позвать мир, но мир не слышал.
Пёс поднял голову.
Потом — с трудом — встал.
Каждый шаг давался ему больно. Снег забивался между пальцами, ветер бил в морду, старые суставы подкашивались. Но звук повторился. Слабее.
И он пошёл.
За остановкой, возле заброшенного контейнера, стояла размокшая картонная коробка. Сверху её кое-как прикрыли детским пледом — дешёвым, голубым, с выцветшими мишками. Плед уже промок и стал тяжёлым.
Внутри лежал младенец.
Живой.
Почти синий от холода.
Пёс осторожно понюхал его лицо. Ребёнок плакал уже без сил, короткими вздохами. На крошечной ручке болталась больничная ленточка, на которой снегом размыло часть букв.
Пёс не понимал, что такое предательство.
Он не понимал, почему взрослые люди могут оставить ребёнка там, где старую собаку оставляют умирать.
Но он знал холод.
Знал страх.
И знал, что маленьких надо греть.
Он лёг рядом.
Потом подтянулся ближе, прижал ребёнка грудью, свернулся вокруг коробки, как мог. Его шерсть была мокрой, дыхание рвалось, тело дрожало уже не от усилия — от конца.
Но под ним младенец начал дышать ровнее.
И пёс не двинулся.
Ночь тянулась долго.
Снег укрывал их обоих, будто хотел сделать так, чтобы утром никто не спросил, кто здесь был виноват. Старый пёс иногда открывал глаза. Перед ним темнел контейнер, трепыхался край пледа, где-то хлопала железная дверь.
Он не звал.
Он просто держался.
Потому что под его боком всё ещё было маленькое тепло.
Под утро патрульная машина свернула на эту дорогу случайно. Один из сотрудников потом сказал, что они собирались ехать другим путём, но из-за заноса на трассе пришлось объезжать через старый склад.
— Стой, — сказал второй. — Ты слышал?
Первый выключил двигатель.
Метель сразу стала громче.
И всё же они услышали.
Плач.
Очень слабый.
Они бежали через снег, светили фонарём, ругались от страха и спешки, пока луч не выхватил коробку.
Сначала они увидели плед.
Потом — собаку.
Потом — ребёнка под ней.
— Он живой, — прошептал один.
Второй попытался отодвинуть пса и замер.
Пёс был уже холодный.
Но его тело всё ещё лежало так, будто он никому не позволял подойти к малышу с плохими руками.
Ребёнка увезли в больницу. Врачи сказали, что ещё час — и было бы поздно.
Про пса написали коротко...
Продолжение
Старого пса бросили умирать в метель. Но ночью он нашёл в снегу младенца — и сделал то, чего не сделали люди
Его вывезли за город в самую метель — старого пса, который уже плохо слышал, тяжело вставал и всё равно каждый вечер ложился у двери, будто охранял дом.
Хозяин не ударил его. Не кричал. Просто открыл дверцу машины у пустой просёлочной дороги, где фонарь мигал над сугробами, и сказал почти шёпотом:
— Прости, старик.
А пёс обрадовался.
Он подумал, что сейчас будет прогулка.
Он спрыгнул в снег, повернулся к машине, махнул хвостом — медленно, неловко, как умеют старые собаки, у которых уже болят лапы, но сердце всё ещё верит человеку.
Машина уехала.
Сначала он ждал.
Потом сел.
Потом лёг возле покосившегося столба, под которым ветер намёл мокрый серый снег. На шее у него был старый ошейник, протёртый до мягкости, с ржавым кольцом. Когда-то за это кольцо брали поводок дети. Когда-то кто-то чесал его за ухом и говорил: «Наш Барсик умный».
Теперь его имя никто не произносил.
Метель становилась гуще. Где-то далеко гудела трасса, но сюда машины почти не сворачивали. Ночь была такая, когда даже окна в деревне светятся редко — люди сидят по кухням, пьют чай, ставят сушиться мокрые варежки на батарею и думают, что самое страшное осталось за дверью.
А за дверью в ту ночь лежал он.
Старый пёс, которого решили больше не кормить, не лечить и не ждать, пока он уйдёт сам.
Он уже почти не чувствовал лап.
И тогда услышал плач.
Не лай. Не вой. Не скрип веток.
Тонкий, захлёбывающийся звук, будто кто-то очень маленький пытался позвать мир, но мир не слышал.
Пёс поднял голову.
Потом — с трудом — встал.
Каждый шаг давался ему больно. Снег забивался между пальцами, ветер бил в морду, старые суставы подкашивались. Но звук повторился. Слабее.
И он пошёл.
За остановкой, возле заброшенного контейнера, стояла размокшая картонная коробка. Сверху её кое-как прикрыли детским пледом — дешёвым, голубым, с выцветшими мишками. Плед уже промок и стал тяжёлым.
Внутри лежал младенец.
Живой.
Почти синий от холода.
Пёс осторожно понюхал его лицо. Ребёнок плакал уже без сил, короткими вздохами. На крошечной ручке болталась больничная ленточка, на которой снегом размыло часть букв.
Пёс не понимал, что такое предательство.
Он не понимал, почему взрослые люди могут оставить ребёнка там, где старую собаку оставляют умирать.
Но он знал холод.
Знал страх.
И знал, что маленьких надо греть.
Он лёг рядом.
Потом подтянулся ближе, прижал ребёнка грудью, свернулся вокруг коробки, как мог. Его шерсть была мокрой, дыхание рвалось, тело дрожало уже не от усилия — от конца.
Но под ним младенец начал дышать ровнее.
И пёс не двинулся.
Ночь тянулась долго.
Снег укрывал их обоих, будто хотел сделать так, чтобы утром никто не спросил, кто здесь был виноват. Старый пёс иногда открывал глаза. Перед ним темнел контейнер, трепыхался край пледа, где-то хлопала железная дверь.
Он не звал.
Он просто держался.
Потому что под его боком всё ещё было маленькое тепло.
Под утро патрульная машина свернула на эту дорогу случайно. Один из сотрудников потом сказал, что они собирались ехать другим путём, но из-за заноса на трассе пришлось объезжать через старый склад.
— Стой, — сказал второй. — Ты слышал?
Первый выключил двигатель.
Метель сразу стала громче.
И всё же они услышали.
Плач.
Очень слабый.
Они бежали через снег, светили фонарём, ругались от страха и спешки, пока луч не выхватил коробку.
Сначала они увидели плед.
Потом — собаку.
Потом — ребёнка под ней.
— Он живой, — прошептал один.
Второй попытался отодвинуть пса и замер.
Пёс был уже холодный.
Но его тело всё ещё лежало так, будто он никому не позволял подойти к малышу с плохими руками.
Ребёнка увезли в больницу. Врачи сказали, что ещё час — и было бы поздно.
Про пса написали коротко...
Продолжение
УМОПОМРАЧИТЕЛЬНО ВКУСНЫЙ ТВОРОЖНЫЙ ПИРОГ!
200 гр слив масла (предварительно заморозить)
2 стакана муки, просеять
1/2 ч л соды
2/3 стакана сахара
Для начинки:
400 гр творога
2/3 стакана сахара
2 яйца
шоколад
крахмала пару ложек, если творожная масса будет очень жидкой, но даже если так,то только пару ложек! загустеет потом.
Духовку разогреть до 220 град. цельсия
Масло потереть на крупной терке. Добавить сахар, муку, соду и растереть, должна получиться крошка.
Для начинки размять вилкой творог, сахар, яйца. Я часто вмешиваю туда ванилин и поломанный на квадратики шоколад.
Форму выложить бумагой для выпечки. Я люблю этот пирог толстым, поэтому пеку его в форме диам. 20 см.Выложить в форму пол
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
По вопросам рекламы и сотрудничества
Одноклассники - https://ok.ru/media..hunter
ВКонтакте - https://vk.com/antonvolkovvk
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Ссылки на группу
3 738 844 участника