Квадратный метр боли

– Вы только гляньте, какая лепнина! И потолки три двадцать, не меньше. За такие деньги в центре – это не квартира, это клад, Ирина Борисовна. Виталик нервно частил. Слишком уж старался. Я прислонилась плечом к дверному косяку, пропуская его внутрь. Запах в квартире стоял тяжелый. Слежавшийся. Так пахнут вещи, которые годами лежат без движения. Пыль, застарелый табак, лаванда из бабушкиного комода. Типичный «бабушатник». Продавцы таких объектов обычно либо рыдают, перебирая старые письма, либо торопятся скинуть квадратные метры, не глядя. Виталик, парень лет двадцати семи в модных узких джинсах и с дорогими часами на запястье, явно не рыдал. Он смотрел на обшарпанные стены с жадностью оценщика. – Клад, если не считать запаха и соседей-алкашей снизу, – сухо отозвалась я, проходя в комнату. – Ликвидность средняя. Ремонт встанет в половину стоимости этого «клада». Кто собственник? Вы сказали, наследство. – Моё! – он развернулся, обводя руками грязные обои. – Бабушка оставила. Родная. Умерл

– Ир, ну не начинай. Документы же чистые. Толик сидел напротив меня в кофейне на Гороховой и нервно крошил салфетку. В свои сорок пять он всё ещё пытался выглядеть респектабельным риелтором, но дорогой костюм сидел на нём как на вешалке, а глаза бегали, как у наперсточника с Сенной площади. Перед ним стояла чашка с нетронутым американо, а передо мной – пухлая папка с правоустанавливающими документами на трехкомнатную квартиру на набережной Фонтанки, 112. – Чище некуда, – продолжал он, понижая голос до интимного полушепота. – Собственник помер полгода назад. Жена умерла еще раньше. Детей официальных нет. Жилья два года никто не видел. Есть племянник, Антон. Я его нашел, он готов продавать. Цена ниже рынка процентов на двадцать. Ликвидность сумасшедшая. Ты же понимаешь, что такой объект уйдет за неделю. Я не спеша помешивала капучино, разглядывая цифры. Метраж – восемьдесят два квадрата, потолки – три с половиной метра, две лоджии, парадная с мраморной лестницей. В нынешних ценах такой «

– Ирина Борисовна, вы только не думайте ничего такого. Квартира чистая, без обременений. Я же бухгалтер, у меня всё схвачено. Алёна сидела напротив меня, положив ногу на ногу. Юбка-карандаш, идеальные стрелки, папка с документами лежит ровно так, чтобы я видела уголок свидетельства о разводе. Она явно репетировала этот визит и хотела произвести впечатление деловой женщины, которая просто меняет жилплощадь. Я разложила бумаги на столе, привычным жестом поправив тяжелый золотой браслет. – Студия на Васильевском, 24 квадрата. Цена для этого района вкусная. Почему так дёшево, Алёна? Там труп был? Клиентка дернула плечом. – Срочная продажа. Собственник уезжает за границу, ему деньги нужны позавчера. А мне нужно влезть в ипотеку до повышения ставок. Вы же понимаете, ликвидность падает с каждым днём. Я понимала. За двадцать лет работы риелтором по проблемной недвижимости я научилась чуять «бабушкин ремонт» за километр. Но здесь пахло не плесенью. Пахло страхом. – Первоначальный взнос? – я гля

– Ирина Борисовна, ну вы же специалист по всякому такому. Возьмитесь. Кроме вас – некому. Папка легла на стол. Картонная, дешёвая, с тесёмками. Обычно в таких носят справки из ЖЭКа, но здесь чувствовался другой вес. Тяжёлый запах старой бумаги, застарелого табака и чего-то ещё. Формалина, что ли. Я открыла. Сверху лежала свежая выписка из Росреестра на трёхкомнатную квартиру в сталинке на Ветеранов. Состояние – «удовлетворительное». Ликвидность – высокая. Цена, от которой у любого риелтора округлятся глаза – подозрительно низкая. – Это сейчас моя, – мужик напротив поёрзал на стуле. Представился он Аркадием, племянником покойного собственника. – Дядька мой, Сергей Палыч, полгода как... В общем, царствие небесное. Я наследник. Хочу продать побыстрее и забыть как страшный сон. Я перевернула страницу. Под выпиской лежала стопка старых договоров купли-продажи. Один, второй, третий. Я машинально сверила даты и фамилии. – Аркадий, – я отодвинула папку. – Это не «побыстрее продать». Это объект

– Ира, ты же профи, ты понимаешь – нам просто нужно обойти систему, – Марьяна прихлебывала остывший латте, нервно постукивая по столу ярко-красным ногтем. – Егор – айтишник, у него лимиты по льготке выбраны, а на мне «висит» родительская доля в Липецке. Если мы разведемся, я пройду как чистый заемщик. Понимаешь? Я смотрела на неё через стекло своих очков и видела не подругу, а обременение. Марьяна всегда была «воздушной», но с очень цепкими руками. Егор, её муж, сидел рядом – плечи опущены, взгляд в пол. Типичный «добыватель», который привык, что за него решают всё, кроме кода. – Фиктивный развод ради семейной ипотеки? – я поправила массивный золотой браслет. – Марьян, 18 миллионов под 6 процентов – это, конечно, ликвидность. Но ты понимаешь, что юридически Егор после этого развода станет для этой квартиры никем? – Ир, ну ты чего? – она фальшиво рассмеялась и коснулась плеча мужа. – Мы же десять лет вместе. Это просто бумажка для банка. Егор сам предложил, правда, родной? Егор кивнул.

– Ключи на стол положи, Ирочка. Ты здесь больше никто, просто гостья по старой памяти. Я стояла в прихожей квартиры, которая еще месяц назад принадлежала моей тетке, и вдыхала густой, липкий запах чужого быта. Пахло дешевым табаком, немытыми телами и жареным луком. Ликвидность этого объекта на Васильевском острове стремительно летела в бездну. Стены, которые Борис Аркадьевич, мой отец, так бережно подкрашивал каждое лето, теперь были заляпаны чем-то жирным. Мой двоюродный брат Олег, развалившись на антикварном банкетке, демонстративно ковырял в зубах спичкой. На нем были растянутые спортивки и майка-алкоголичка – образ, идеально дополняющий превращение интеллигентной «трешки» в притон. – Олег, ты ничего не попутал? – я не снимала плащ, только поправила золотую цепь на шее. – Наследников трое. Я, ты и Игорь из Твери. Свидетельство о праве на наследство еще даже краской не просохло, а ты тут уже табор развел? В коридор высунулась заспанная физиономия какого-то типа в наколках. Увидев мен

– Триста тысяч сейчас, остальное после регистрации, – Виктор развалился в кожаном кресле моего офиса с таким видом, будто он только что купил весь Невский проспект, а не пытался всучить мне очередной «бабушатник» с душком. Я смотрела на него через оправу очков, подмечая детали. Дешевые туфли, начищенные до зеркального блеска, и слишком громкий голос. Ликвидность его объекта на Гражданке была сомнительной: последний этаж, текущая крыша и сомнительная история переходов права собственности. Но Виктора интересовала не ликвидность, а аванс. – Виктор, вы же понимаете, что триста тысяч – это не задаток за такую квартиру, это уже полноценное обременение совести, – я усмехнулась, перебирая золотую цепочку на запястье. – Моя клиентка, Оксана, женщина нервная. Ей нужны гарантии. – Ирочка, какие гарантии? – он придвинулся ближе, обдав меня запахом дешевого парфюма и мятной жвачки. – Я собственник. Документы чистые, продажа прямая. Мне просто «горит» с долгами рассчитаться. Я знала, что он врет. Ма

– Ир, ты только не смейся, но у меня из квартиры исчезла кофемашина, – голос Люды в трубке дрожал, срываясь на сухой шелест. Я отставила чашку с остывшим американо и поправила золотой браслет на запястье. В моем бизнесе «исчезнувшая техника» – это первый симптом того, что недвижимость скоро сменит собственника, причем не самым экологичным способом. – Люда, успокойся. Ты только вчера вернулась из «Белых ночей»? Может, Денис её в ремонт отвез? – Я у него спрашивала. Он сказал, что она сломалась, и он её выкинул. Выкинул «Юру» за восемьдесят тысяч! А сегодня я нашла в почтовом ящике квитанцию. Там другая фамилия, Ира. Какая-то «ИП Воронцова». И в графе «собственник» не я. Холод привычно пробежал по позвоночнику, оседая где-то в районе поясницы. Я риелтор по проблемным объектам. Я знаю, как пахнет беда: старыми обоями, корвалолом и свежей типографской краской на документах, которые человек подписал, не глядя. – Сиди дома. Ничего не трогай. Я сейчас буду, – отрезала я и потянулась за ключам

– Пятый раз, Ирина Борисовна. Пятый раз за год я возвращаю залог и выслушиваю бред про чертовщину, – Оксана дрожащими пальцами выудила из сумочки тонкую сигарету, но зажигать не стала, просто крутила её в руках, кроша табак на дорогой кожаный чехол моего планшета. Я молча смотрела на объект. Студия на Васильевском, тридцать два квадрата чистого ликвида. Высокие потолки, лепнина под слоем свежей водоэмульсионки, вид на тихий дворик. Чистая продажа, обременений ноль, цена – чуть ниже рынка из-за спешки. Идеальный вариант, если бы не шлейф дурной славы. – Опять съехали? – я поправила золотой браслет на запястье. – Срок аренды в этот раз какой? – Три недели. Молодая пара, айтишники. Сбежали в два часа ночи, оставили ключи в почтовом ящике. Говорят, в квартире невозможно находиться. Голова раскалывается, тошнота, и этот… звук. Которого вроде бы нет, но он выжигает мозг. Я зашла в комнату. В нос ударил запах пустого помещения – пыль, капелька хлорки и застоявшийся воздух. Никаких «бабушатник

– Сумку на стол не ставь, примета плохая – денег не будет, – я усмехнулась, наблюдая, как Оксана суетливо прижимает к груди потертый кожаный ридикюль. В этой сумке лежала её прошлая жизнь: выручка за двенадцатиметровую конуру в коммуналке на Лиговке и материнский капитал, обналиченный по какой-то мутной схеме еще до нашего знакомства. Оксана дышала часто, мелко, как загнанная мышь. В ее глазах – тех самых, голубых и наивных – плескался дикий восторг пополам со страхом. – Ирина Борисовна, вы не представляете, как я благодарна. Мы с дочкой три года в этой общаге... Сил нет. А тут – полноценная «однушка» на Охте. И цена... это же подарок! – Подарок, Оксана, – я поправила золотой браслет на запястье, – это когда бесплатно. А у нас – чистая продажа. Просто собственница очень спешила, ей нужно было в Израиль на лечение. Документы я проверила, выписка из ЕГРН «чистая», как слеза младенца. Я не врала. Выписка действительно была свежей. Только вот архивную справку по форме №9, где числился Стан