А как бы поступили Вы?

Виктор Сергеевич стоял у аптеки на Ивантеевской улице, когда женщина впереди вдруг пошатнулась и тяжело осела прямо на тротуар. Пакет выскользнул у неё из руки, ударился об асфальт, и апельсины раскатились в разные стороны, прямо под ноги прохожим. Люди вздрогнули, обернулись, кто-то даже ахнул. Но почти все тут же начали обходить её стороной, по широкой дуге, как обычно обходят неприятность, в которую не хочется вляпаться. Молодой парень с самокатом уже вытащил телефон и поднял его перед собой. По тому, как он держал руку, было ясно: не скорую собирается вызывать, а снимать видео для соцсетей. Виктор Сергеевич подошёл не сразу. Нога в стоптанном кроссовке зацепилась за бордюр, его слегка качнуло. От него пахло сырым подвалом, несвежей одеждой и табаком, тем тяжёлым запахом, который въедается в человека, если улица давно стала ему домом. И всё-таки он подошёл. Опустился рядом с женщиной, быстро коснулся пальцами её шеи и, даже не поднимая головы, сказал любопытствующим зрителям: – Так,

Он вошёл в купе ближе к полуночи и сразу занял всё пространство. Пахло коньяком, табаком и той наглой расслабленностью, которая бывает у людей после нескольких рюмок. В Москву я ехала ночным поездом. День выдался тяжёлый: работа, неприятный разговор, усталость. На коленях лежала папка с бумагами, под столиком стоял маленький чемодан. До его появления казалось, что дорога пройдёт спокойно. Мужчина бросил сумку на своё место, сел напротив и посмотрел поверх запотевших очков. – Не против? А то вдвоём веселее. – Пожалуйста, – сказала я и снова опустила глаза в бумаги. Он повозился, достал телефон, убрал обратно. Лампа у двери мигнула. Вагон качнуло. Потом снова подал голос. – А вы молчаливая. Устали, что ли? Папку я закрыла. – Да. Поэтому давайте обойдёмся без разговора. Он усмехнулся. – Да я же просто по-человечески. Вот после таких слов обычно и начинается всё самое неприятное. За окном тянулась чёрная ночь. В купе вдруг стало тесно. Рука сама проверила телефон в сумке, и в этот момент с

Анна Семёновна остановилась у стеклянной двери и поправила воротничок. В старой сумочке, потёртой по углам, лежали Витькины документы: паспорт, аттестат, справка из техникума. И ещё одна книжечка, которую она доставать не собиралась. Витька был сыном Гали, соседки с пятого этажа, тихой, вечно уставшей женщины, которая всё тянула на себе. Утром она прибежала к Анне Семёновне заплаканная, сбивчиво сказала, что Витьку увезли из магазина разбираться из-за какой-то кражи. А он в это время был у неё дома. Возился с бачком в туалете с десятого часа и ушёл уже после обеда. Анна Семёновна это помнила точно, потому что ещё ворчала, что молодёжь теперь даже прокладку с первого раза поставить не может. – Разберёмся, – сказала она Гале. – Сиди дома, я схожу. Галя только кивнула и вытерла лицо ладонью. Во дворе Анну Семёновну слушали. Не потому что боялись, а потому что знали: если она сказала, значит сделает. *** За стойкой сидел молодой лейтенант. Румяный, светловолосый, с телефоном в руке и видом

Пока они не перешли черту, он просто молчал. Сидел у стены главного входа вокзала, подтянув к себе старого пса, и смотрел куда-то мимо троих парней, что уже крутились рядом, чуя лёгкую добычу. Вечер был мокрый. Октябрь, морось, плитка у входа блестела, как рыбья чешуя. Пассажиры выходили из дверей и сразу ныряли под зонты, под капюшоны, под телефонные экраны. Никто никого не замечал. Виктору Семёновичу было пятьдесят восемь. Сидел он на своём обычном месте, у бетонного выступа, где не так сильно задувало. Рядом лежал Буран – старый пёс неопределённой породы, с седой мордой и больным бедром. Между ними, на картонке, стояла пластиковая миска. В миске звенели две монеты. Парней он заметил сразу. Не потому что ждал беды. Просто за годы у вокзала он научился различать намерения людей ещё по шагам. Их было трое. Макс – высокий, в чёрной куртке нараспашку. Димка – поменьше, с жидкой бородкой. И ещё один, щуплый, в капюшоне. Они вышли из магазинчика на другой стороне улицы, с банками пива, и с

Маршрутка затормозила так резко, что сумка у бабушки во втором ряду слетела с колен. Водитель обернулся через плечо и ткнул пальцем в старика у окна: – Я сказал выходи, дед! Приехали. За окном было поле. Серое октябрьское поле с полосой тумана над бороздой и далёким столбом на горизонте. До ближайшего посёлка – километра четыре. До города, куда все ехали, – ещё двенадцать. Старика звали Иван Степанович. Пальто на нём было из тех, что покупают один раз в жизни: добротное, тёмно-синее, с деревянными пуговицами. На лацкане – маленькие орденские планки. Две штуки. Он ехал в город, на кладбище, к сыну. Сыну было бы в этом году шестьдесят два. Всё началось просто. Водитель, парень лет тридцати, в чёрной куртке с логотипом спортклуба, пересчитал деньги и сказал: – Сто двадцать. – Сынок, у меня удостоверение, – Иван Степанович достал красную книжечку. – Мне положено со скидкой. Сорок рублей. – Удостоверение в автобусе работает. А у меня маршрутка. Я частник, дед. – Так тут же написано „городск

Баба Тоня считала кур каждое утро, как другие люди считают деньги после пенсии. Шесть мисок. Шесть рыжих спин. Шесть знакомых клювов у корыта. Она по привычке считала их пальцем, двигая им в воздухе от одной к другой. И в то утро на шестой курице палец вдруг уткнулся в пустоту. Она пересчитала ещё раз. Потом третий. Нет, не померещилось. Пеструхи не было. На траве у калитки лежало серое перо, а на верхнем гвозде забора болтался крошечный синий лоскуток. Баба Тоня прищурилась, подцепила его ногтем и ничего не сказала. Только запахнула куртку поверх ночнушки покрепче. Из-за сарая сипло откашлялся петух. Остальные куры смотрели на хозяйку с тем невозмутимым видом, какой бывает у птиц и очень пожилых людей: мол, жизнь тяжёлая, но суетиться всё равно поздно. – Пеструха, – негромко позвала Антонина Павловна. – Ну давай. Выходи, артистка. Тишина. Тогда она выпрямилась и произнесла уже не курице, а самой себе: – Украли. Как пить дать украли. *** Через полчаса у колодца стоял Петрович. В фуфайк

Кассирша Люда потянулась к кнопке вызова охраны, но палец замер на полпути. Двое мужчин у прилавка даже не смотрели в её сторону - они разглядывали очередь так, будто та существовала для кого-то другого. Суббота. Половина девятого вечера. Магазин «Пятёрочка» на углу Ленина и Мира, тот самый, где вечно одна касса из трёх работает. Люда стояла за этой единственной кассой уже девятый час подряд. Смена у неё заканчивалась в десять, ноги гудели, а очередь тянулась мимо стеллажа с крупами. Человек двенадцать. Может, пятнадцать. Люда не считала - она их чувствовала по нарастающему раздражению, которое висело в воздухе, как запах подгоревшего хлеба из кулинарии. - Женщина, побыстрее можно? - буркнул кто-то из середины. Люда не ответила. Она пробивала макароны, кефир, два пакета молока. Обычный субботний набор. Обычный субботний вечер. *** А потом дверь хлопнула, и вошли эти двое. Первый - высокий, в расстёгнутой куртке-аляске поверх тельняшки. Лицо обветренное, красное, с сеткой лопнувших капи

Во вторник в шесть утра я стояла у окна кухни с остывающим кофе и смотрела на свою машину. Точнее, на капот своей машины - всё остальное пряталось за серебристым «Лексусом» соседа из четвёртой квартиры. Никита Петрович. Пятьдесят с чем-то, лысина, рубашка в клетку. Мужчина, который искренне считал, что двор - его личная собственность. Это случилось уже не в первый раз. И даже не в пятый. За последний год он перегораживал мне выезд раз двенадцать - я считала. Всегда одна и та же песня: звонишь в домофон, ждёшь, он появляется минут через двадцать в тапках, переставляет машину и бурчит что-то вроде «ну а куда мне ещё ставить». *** Но в тот вторник мне нужно было в аэропорт. К девяти. Рейс в Калининград, командировка, билеты невозвратные. Я нажала кнопку домофона в 6:10. Тишина. Нажала ещё раз. И ещё. Потом позвонила на мобильный - он у меня был записан после третьего инцидента. Длинные гудки, никакого ответа. К семи я уже стояла у его двери и стучала костяшками пальцев. Из-за двери - ни з

Лёшка даже не заплакал сразу. Стоял посреди двора, прижимая к себе разорванную руку, и смотрел на мать круглыми, белыми от шока глазами. Кровь текла между пальцев. Капала на асфальт. Марина бросила пакеты с продуктами и рванулась к сыну. - Мама, она меня укусила, - прошептал он. И только тогда заревел, захлёбываясь, по-детски, навзрыд. Марина задрала рукав его куртки. Четыре рваных следа от клыков. Глубокие, с лоскутами кожи. Шестилетний ребёнок, тридцать два килограмма, против взрослого стаффордширского терьера. На крыльце соседнего подъезда стоял Геннадий Палыч - хозяин собаки. Пёс сидел у его ног, облизывался. Поводок болтался по земле. - Палыч! - крикнула Марина. Голос сорвался. - Твоя псина моего сына покусала! Геннадий Палыч поправил кепку. Сощурился лениво, будто его от телевизора оторвали. - Да ладно тебе, Марин. Царапина. До свадьбы заживёт. Он даже не подошёл. Не посмотрел на руку ребёнка. Дёрнул поводок и скрылся в подъезде. Железная дверь лязгнула за ним, как точка в конце