Психолог Никита

- Тимоша, иди мой руки, ужин стынет. Сын соскочил со стула и побежал в ванную. Семь лет - а уже самостоятельный. У меня всё внутри сжималось от гордости каждый раз, когда я на него смотрела. Артём в этот момент сидел напротив, листал телефон. Не поднял глаза, когда сын пробежал мимо. - Артём, поможешь нарезать хлеб? - Угу. Он не двинулся. Я сама достала нож, нарезала батон. Полтора года мы встречаемся. Полтора года я уговариваю себя, что он просто стеснительный с детьми. Что ему нужно время. Что ребёнок - это не его, и он не обязан сюсюкаться. Я же взрослая женщина, я понимаю. Тимоша вернулся, забрался на стул. - Артём, а ты любишь макароны? Мама их с сыром делает. Артём промычал что-то в телефон. Сын подождал секунд десять. Потом опустил голову и стал есть. Молча. Я смотрела на эту картину и в горле стоял ком. Семь лет ребёнку. Семь лет, и он уже понимает, когда взрослый его не хочет слышать. Я же видела, как он отвернулся. Как телефон стал важнее. - Артём, сын с тобой разговаривает

– Анют, ну когда ты уже похудеешь? Тётя Лариса спросила это громко. Так, чтобы услышали все – и мама, и бабушка-юбилярша, и дядя Олег, и двоюродная Вика, и её муж, и сосед бабушки дядя Гена, заглянувший на огонёк. За столом собралось двенадцать человек, на бабушкин восьмидесятый юбилей. Я как раз потянулась за салатом. Рука замерла над миской. Тётя сидела напротив. В её тарелке лежал кусок селёдки под шубой, рядом – почти нетронутый бокал шампанского. Она смотрела на меня в упор, чуть склонив голову. Так смотрят на щенка, который опять напрудил. – Тебе же тридцать два, – продолжила она. – В этом возрасте надо за собой следить. А то муж сбежит. Мужа у меня, кстати, нет. Это все за столом знали. Я молча положила себе салат. Бабушка кашлянула. Мама опустила глаза в тарелку. Вика, дочь Ларисы и фитнес-блогер с двадцатью тысячами подписчиков, посмотрела на мать как на скучный пост. Дядя Олег сосредоточенно резал мясо. Восемь лет я уже это слушаю. С двадцати четырёх. Тогда я набрала десять

– Мариночка, ты сегодня просто роскошна. Я подняла глаза от меню. Виктор сидел напротив – вальяжно, с этой своей привычной полуулыбкой, которую я знала уже двадцать лет. Друг моего мужа. Лучший друг. Свидетель на нашей свадьбе. – Спасибо, Вить. Денис скоро подъедет? – Задерживается. Сказал – пробки. Так что мы пока с тобой вдвоём. Я кивнула и снова уткнулась в меню. Шестнадцать лет рядом с Денисом. Шестнадцать лет я звала Виктора «Витей», обнимала его на праздниках, готовила для него и его жены Ларисы плов по выходным. Лариса – моя подруга. Не близкая, но настоящая, проверенная временем. И вот этот человек смотрел на меня так, как друзья мужа на жён не смотрят. – А ты знаешь, я ведь всегда тебе завидовал, – сказал Виктор и подвинул бокал ближе. – Денису повезло. А мне вот не очень. Я подняла бровь. – У тебя, между прочим, прекрасная жена. – Лариса – это привычка. А ты – мечта. Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Тут же напряглась, как пружина. Что-то здесь было не так. Совс

– Это всё? Я смотрела на маленькую плитку шоколада в его руке. «Алёнка», молочная, девяносто грамм. Самая дешёвая. С жёлтым ценником акции – восемьдесят девять рублей. Игорь стоял в прихожей, ещё в куртке. Улыбался. Думал, что молодец. – С годовщиной, – сказал он. – Купил по дороге. Стол был уже накрыт. Я три часа крутилась на кухне. Запекла утку с яблоками – он её любит больше всего. Салат сделала, как мама учила, со свежими огурцами и грецким орехом. Бутылку красного достала, ту самую, грузинскую, которую берегла полгода. Свечи зажгла. Платье надела, синее, в котором он когда-то говорил, что я «как в кино». Двенадцать лет вместе. Двенадцать же лет. И он принёс мне шоколадку с кассы. – Спасибо, – сказала я. Голос у меня сел, но я улыбнулась. Я всегда улыбаюсь. Уже почти восемь, ужин стынет, а у меня в горле ком, и я улыбаюсь. – Ты, наверное, голодный. Иди руки мой. Он разулся, повесил куртку. Пошёл в ванную. А я тут же заметила в коридоре пакет – пакет из «Магнита». Он его поставил

– Лидуш, ну ты подумай. Твою дачу продадим – и в моей квартире сделаем такой ремонт, что ахнешь. Я поставила чайник на плиту и медленно повернулась. Виктор сидел за моим столом, в моей кухне, в моём халате – он его привёз вчера, чтобы «не таскаться туда-сюда». Сидел и улыбался так, будто только что сказал что-то приятное. Будто не предложил мне продать восемь соток, на которые мы с покойным мужем складывали двенадцать лет. – Какую дачу? – спросила я тихо. – Ну нашу. С участком в Малаховке. Нашу. Мы знакомы четыре месяца. Расписаться собирались в августе. И он уже говорит «нашу». Так же, между прочим, как про общий тапок в коридоре. – Витя, – я села напротив. – Дача – моя. На неё мы с Сергеем копили с десятого года. Он умер – она моя. Я тебе её показывала всего три раза. – Ну и что? – он развёл руками. – Мы же одна семья будем. Я тут посчитал – за дачу твою сейчас миллионов пять можно взять. Минус налоги, минус риелтор – четыре с лихом. Уберёмся в ремонт, и ещё на машину останется. Я м

– Бери один чемодан. Час тебе на сборы. Он стоял в дверях спальни, в своей дурацкой рубашке за пятнадцать тысяч, и смотрел на меня как на мебель, которую завтра вынесут на помойку. За его спиной, на кухне, гремела чашкой свекровь – она приехала «поддержать сына в трудный момент». Двадцать два года я была в этом доме хозяйкой. Сейчас меня выгоняли как чужую. – Ты понял, что сейчас сказал? – голос у меня был ровный. Я сама удивилась. – Понял. И повторю, если надо. Ты уходишь. Один чемодан. Документы, бельё, что хочешь. Машину не трогай, карты заблокирую сегодня же. Деньги? Получишь, что положено по суду. Если что-то будет положено. Если что-то будет положено. Эту фразу я потом ещё долго прокручивала в голове. Он, сорокашестилетний мужик с залысинами и брюшком, говорил с сорокачетырёхлетней женщиной, которая родила ему дочь и столько лет вытаскивала его из всех ям, как с прислугой, которую увольняют без выходного пособия. Я кивнула. И пошла к шкафу. Свекровь на кухне удовлетворённо вздох

– Лена, ты совсем стыд потеряла? Отец родной лежит, бедро сломано, а тебе всё равно? Голос тёти Гали в трубке дрожал от праведного гнева. Я стояла на кухне с чашкой остывшего кофе и смотрела в окно. Серёжа жарил гренки и делал вид, что не слушает. – Тётя Галя, я двенадцать лет с ним не разговаривала. Двенадцать. Он сам сказал, что у него нет дочери. – Ну, ты же знаешь, какой он. Сорвался тогда. А сейчас человек больной, один в квартире, есть нечего. – А мне-то что? Я же его двенадцать лет не видела. Он не знал, родила я или нет, замужем или нет, жива вообще или нет. – Лена! Тётя задохнулась. Я представила её круглое лицо, как у отца. Те же глаза. Только без водки и без злобы. – Тёть, я подумаю. Я положила трубку. Сердце тут же сильно сжалось – не от горя, от старого, забытого ужаса. Так сжималось всегда, когда я слышала шаги в коридоре поздно вечером. – Кто это? – Серёжа поставил передо мной тарелку с гренками. – Тётка отца. Он бедро сломал. Требует, чтобы я приехала ухаживать. Серёж

– Слушай, нам надо поговорить про квартиру. Серьёзно. Артём сел напротив, как на собеседовании. Я почувствовала – опять что-то будет. Полтора года мы жили вместе. В моей квартире. В двушке, которую мне оставила бабушка шесть лет назад. Я знала каждый стык на потолке, каждую трещинку на плитке в ванной – сама всё ремонтировала. На свои. – Я слушаю. – Ну вот мы же скоро муж и жена, – он улыбнулся той самой улыбкой, от которой я когда-то таяла. – И мне кажется, в семье не должно быть – «моё» и «твоё». Только «наше». – Согласна. – Ну так вот, – он чуть подался вперёд. – Я подумал: давай переоформим квартиру на меня. Перед свадьбой. Это же будет знак доверия. Тебе и подарок – у тебя нагрузка по налогам сразу спадёт. И мама говорит, что так правильно. «Мама говорит». Свекровь. Будущая. Светлана Игоревна. Я смотрела на него и улыбалась. Внутри звенело так, что я думала – он услышит. – Артёмушка, – сказала я ласково. – Дай я подумаю до завтра. Хорошо? Он расплылся. Поцеловал меня в висок. По

– Лен, ты не торопись там. Сиди до пятницы спокойно. Мне всё равно работы по горло. Денис стоял у окна и смотрел во двор. Не на меня. Я застегнула чемодан и подняла глаза. – Ты чего такой странный сегодня? – Какой? – Не смотришь. Он повернулся, улыбнулся той своей улыбкой, которую я знала четыре года. Подошёл, чмокнул в макушку. От него пахло моим шампунем и кофе. Тем кофе, который я варила ему утром, потому что сам он за три года так и не научился пользоваться кофемашиной. – Устал просто. Поезжай. Я тут хозяйство постерегу. Хозяйство. Хорошее слово. Хозяйство — это двушка на Соколе, которую я взяла в ипотеку в две тысячи двадцать первом. Пятьдесят восемь тысяч в месяц — мой платёж. Мой одной. Денис говорил, что копит на свою долю, что вот-вот, ещё немного, и мы оформим всё пополам. Так он говорил уже три года. За эти три года он не положил в общую копилку ни рубля. Ни на ипотеку, ни на свет, ни на интернет. Получал свои сто двадцать тысяч на руки и тратил — на новые кроссовки, на ба

– Лар, борщ – это не еда. Где нормальная пища? Вадим стоял у плиты и тыкал ложкой в кастрюлю. Я три часа возилась с этим борщом. Свёклу запекала отдельно, мясо томила. А он скривился, как будто я в кастрюлю воды из-под крана налила. – Это нормальная еда, – сказала я. – Свекольник по бабушкиному рецепту. – У моей мамы борщ – это борщ. С мясом. А это – вода с овощами. Я молчала. Четыре года я молчу. С того самого момента, как мы всё-таки съехались в моей квартире. Вадим сел за стол. Налил себе сам, потому что я уже стояла у раковины и мыла кастрюлю. Откусил хлеба. Поморщился. – И хлеб чёрствый. – Утром купила. – Значит, плохой купила. Я посмотрела на свои руки. Они уже не дрожали – дрожать перестали года через два. Просто красные были от горячей воды. Я закрыла кран и обернулась. – Вадим, я с восьми утра на работе. Потом магазин. Потом готовка. Три часа у плиты – не вода. Я три часа варила. – А я что, не работаю? Он работает мастером в цеху. Сорок пять тысяч в зарплату. Из них пять – н