Писала я в Ваш NY Times.

Расскажу о ключевых отличиях, объясню режиссерские отступления от изначального канонического текста Бронте и почему в последней экранизации появились именно такие пикантные творческие вольности. А также и поделюсь доп.ссылками для наиболее заинтересованных для дотошного изучения деталей закулисья. «Грозовой перевал» (1847) — единственный роман Эмили Бронте, который при жизни писательницы был встречен холодно, а спустя столетие признан классикой английской литературы. Действие разворачивается на мрачных вересковых пустошах Йоркшира. Мистер Эрншо, владелец усадьбы «Грозовой перевал», привозит домой найденного на улице темнокожего мальчика-цыгана и называет его Хитклиффом. Мальчик сближается с дочерью хозяина, Кэтрин, и сыном Хиндли, который его ненавидит. После смерти отца Хиндли унижает Хитклиффа, превращая его в слугу. Кэтрин и Хитклифф страстно любят друг друга, но Кэтрин решает выйти замуж за богатого и воспитанного соседа Эдгара Линтона. Услышав, как она говорит, что брак с ним «у

Джеймс Джойс сидит напротив вас в кафе «Ту Жуй» где-нибудь на Левом берегу. За окном — парижский дождь, в пепельнице — горы окурков. Он молчит дольше, чем принято, потом говорит с ирландским акцентом, который становится ощутимее после каждой рюмки: «Понимаете, Гомер — это не сюжет, а маршрут, путь. Точки на карте. Вы берёте "Одиссею" и накладываете на Дублин. И вдруг видите: циклопы — это ирландские националисты, сирены — это барменши, а Пенелопа — это жена, которая ждёт, пока муж вернётся из паба. Или не ждёт. Какая разница? Важно, что всё это — про нас». Он заказывает ещё абсента. «А теперь давайте про первую главу. Про Телемака, который никак не повзрослеет». Новенький томик, только что из типографии. Издательство Jaromír Hladík press (да, те самые безумцы, что выпускают книги, от которых болит голова у филологов) совместно с «Носорогом» выпустили «Одиссею» в переводе Григория Стариковского. 2025 год, 464 страницы, на обложке — ни одной блондинки с кувшином, зачастую изображаемых п

«Бесконечную шутку» начинают тысячи — дочитывают единицы. И дело не в отсутствии упорства, а в том, что роман намеренно путает следы. В этой серии разборов я показываю, как устроен пролог, и отвечаю на вопрос, который волнует всех читателей: "да что же, черт возьми, тут вообще происходит?!" Без занудства, с вниманием к деталям, которые меняют всё. Прежде чем нырнуть в первую главу — небольшая культурная отсылка. В Японии есть искусство, которое называется кинцуки. Когда чаша из керамики разбивается, её не выбрасывают. Осколки собирают, трещины скрепляют лаком, смешанным с золотым порошком. То есть трещины не маскируют, как принято в нашей культуре, не добиваются первозданного вида, создавая иллюзию целостности и отсутствия произошедшего раскола — их превращают в золотые памятные швы. Никакого вам подлога воспоминаний. Напротив, их нарочитая демонстрация. Чаша становится восстановленной, при этом уникальной, более ценной, чем была до поломки. «Бесконечная шутка» — это такая чаша: сюжет

12 сентября 2008 года. Клермонт, Калифорния. В доме, где на столе осталась недописанная рукопись «Бледного короля», где горели все лампы (почему-то эта деталь всплывает в воспоминаниях чаще всего), жена нашла его повесившимся. Ему было 46. В профессиональном сообществе принято аккуратно обходить суицид гениев. «Несмотря на длительную депрессию», «несмотря на многолетнюю борьбу» — стандартные обороты, которые создают иллюзию, что смерть можно было предотвратить, если бы чуть больше старания, чуть лучше терапия, чуть правильнее таблетки. Мол, не справился, не дотерпел (до чего?), сорвался. Я, как человек, который год за годом (отмеряем десятилетиями) наблюдает за людьми, позволю себе усомниться в этой спасательной риторике. Давайте спокойно, без пафоса, но с уважением к фактам разберём, что там случилось с главным американским писателем рубежа тысячелетий. Спойлер: боюсь, мои ожидания буду оправданы. Дэвид Фостер Уоллес родился 21 февраля 1962 года в Итаке, Нью-Йорк, в семье профессор

ПСИХЕЯ В КАДРЕ: КАК НАТАЛЬЯ ШАИНЯН РАЗОБРАЛА МАРИНУ ЦВЕТАЕВУ ПО ФОТОГРАФИЯМ Медленно рассматриваю. Каждую деталь фото с изображенным на нем всем знакомым лицом поэтессы. Проживаю фотолетопись Цветаевой, сидя в любимой кофейне на Фонтанке. Подглядываю через замочную скважину, к которой подвела Шаинян. Неловко, любопытно и почему-то грустно. Допиваю второй крепкий капучино. На улице привычный питерский шаблон: серая слякоть, размазанный грязно-белый. Книга позиционируется как «фотолетопись». Изящное определение, отсекающее массу ожиданий: не биография в привычном смысле, не альбом с подписями и не искусствоведческое исследование. Это — галерея личности через визуальный ряд. Шаинян собрала огромный архив фотографий Цветаевой — от ранних детских карточек до последних, эмигрантских, где лицо уже напоминает маску трагедии. Каждая фотография становится поводом для разговора: о времени, о судьбе. О том, как сложить из гения бумажный квадрат 9×12. Психиатрия и моя личная проф.деформация, ко

Прежде чем будет рецензия, традиционно делаем пару первых надрезов: выслушаем коллег, читателей, их комментарии. Многие в отзывах по «Плодам» пишут, что у всех героев быт психические расстройства. Другие, входящие в противоположный лагерь, утверждают, что те, кто считает обязательным поход героев к психиатру, ничего не понимает о жизни в 90-х. Что ж. И с позиции жившей в 90е, и с позиции профессиональной клинической психопатологии мнение скажу. /// Небольшое отступление. Знаете это чувство, когда вроде бы едешь на оперу в Мариинку, всё чинно-благородно (писала вчера вот здесь о светском выходе), а в голове уже свербит другая история? Про нас. Про тех, кто застал Yupi и Invite-просто добавь воды, теракты по телевизору и родительское «не выдумывай, у всех так». /// Сегодня на столе в рамках рубрики — книга, мимо которой в 2022–2025 годах прошёл разве что отшельник. Пока листала отзывы и критику, чтобы написать этот обзор (сам роман, напоминаю, читаем чуть позже. В первичном лит.вскрыти

Дон-Кихот - известные архетип мечтателя, но настойчиво и верно транслирующий любовь к одной единственной избраннице, отвергающей его. Норма или патология? И могут ли с подобным личностным внутренним костяком, установками у одного из партнеров зародиться и развиться продуктивные зрелые отношения? И не опережая ли наши рассуждения, афиша заранее дает нам подсказки ответов, указывая, что в данной версии мы увидим вместо образа селянки Дульсинеи ее трансформацию в куртизанку? Отсылка к помешательству и созависимой любви? Или подсветка истинного чувства, встречающегося один на миллион? Чтобы прочувствовать все подтексты, погрузиться в атмосферу характера героя, посетила Мариинский театр. Спойлер: там всё сложно, кроме одного. Фото прикрепила прямо из зала. Если вы думаете, что «Дон Кихот» — это история про худого мужчину, который сражался отчаянно с мельницами, а потом устал, то вы, конечно, правы. Но не совсем. Мариинский театр в своем 243-м (!) сезоне решил напомнить, что Сервантес

Великий Карамзин. Тот самый, кто подарил нам не менее великую «Историю государства Российского» и эталонную в лит.мире «Бедную Лизу» и слезы над прудом, а потом, видимо, устал от всей этой сентиментальности и решил пошутить. Конечно, все не совсем так. Учимся видеть больше, мыслить шире, читать глубже. В 1802 году, когда он только-только запускал свой «Вестник Европы» — журнал, который должен был просвещать Россию европейскими манерами, — выходит «Моя исповедь». Не та, где герой кается и ищет душу, а та, где он, граф какой-то, просто разводит руками: «Признания мои не имеют никакой нравственной цели». И вот вы сидите, читаете, и в послевкусии — одно лишь донжуанство, только без романтического флера, с добавкой цинизма. Оказывается, возможно и такое. Карамзин в переломе. От сентиментализма, где все плачут и обнимаются с природой, он отходит к чему-то более ироничному, почти сатирическому. «Моя исповедь» — это не просто повесть, это полемика с Жан-Жаком Руссо, тем самым апостолом «и