SAMUS

Мы поссорились с матерью, когда мне было двадцать пять. Глупая ссора, как сейчас понимаю. Из-за чего? Из-за мужа. Ей не нравился мой выбор. Она говорила: «Он тебя не достоин», «Он ленивый», «Он сядет тебе на шею». Я обижалась. Я доказывала, что она не права. Я кричала, что она лезет не в своё дело. А она не умела молчать. Она всегда говорила то, что думала, прямо, без дипломатии. В тот день я пришла к ней с новостью: мы решили пожениться. Она посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня и сказала: «Ты совершаешь ошибку. Я не даю благословения». Я развернулась и ушла. Хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась. И не приходила десять лет. Десять лет. Это много. За это время я успела выйти замуж, развестись, родить ребёнка, потерять работу, найти новую, переехать в другой город, вернуться обратно. Муж действительно оказался не подарок — мать была права. Но я не звонила. Не потому что не хотела признать её правоту — просто гордость. Дурацкая гордость, которая мешает сделать п

Я всегда боялась лифтов. Не клаустрофобия — что-то другое. Страх оказаться запертой с чужим человеком в тесном пространстве, где не позвать на помощь. В тот вечер я зашла в лифт на первом этаже, нажала кнопку восьмого и уже хотела нажать «закрыть», когда в дверях появился он. Мужчина лет пятидесяти, усталый, небритый, в старой куртке. Обычный. Не страшный. Я пропустила. Он вошёл, встал в угол, двери закрылись. — Седьмой, — сказал он. Я нажала. Мы ехали молча. Я смотрела на табло, считала этажи. Второй, третий, четвёртый. Он молчал. Пятый, шестой. И вдруг: — Не бойтесь, — сказал он. Я вздрогнула. — Что? — Не бойтесь. Я не маньяк. — Я и не боюсь. — Боитесь. Я вижу. Я промолчала. — Я ваш брат, — сказал он. — Тот, которого вы никогда не видели. Я засмеялась. Нервно, громко, нелепо. — У меня нет брата. — Есть. Отец не рассказывал. Мы от разных матерей. — Вы ошиблись. Лифт остановился на седьмом. Он не вышел. — Я не ошибся, — сказал он. — Я искал вас десять лет. Ваш отец — Николай Петрович,

Я пришла в этот дом семь лет назад. Обычное объявление в газете: «Требуется няня для пожилой женщины». Зарплата небольшая, условия скромные. Я согласилась — надо было кормить своих детей. Хозяйку звали Элеонора Павловна. Ей было восемьдесят, она передвигалась с палочкой, плохо слышала, но глаза оставались молодыми, острыми, цепкими. — Ты зачем пришла? — спросила она при первой встрече. — Работать. — Деньги нужны? — Да. — Дети есть? — Двое. — Мужик есть? — Нет. Одна. — Хорошо. Бабы без мужиков надёжнее. Беру. Так я стала её няней. Первое время было тяжело. Она капризничала, не ела то, что я готовила, ворчала, что я медленно хожу, критиковала мою одежду, мою причёску, мой смех. Я терпела. Деньги нужны были позарез. А потом она заболела. Сильно, по-настоящему. Врачи сказали: сердце, сосуды, возраст, готовьтесь. Я осталась с ней. Днём и ночью. Таскала утки, меняла простыни, кормила с ложечки, читала вслух старые книги. Дети её приезжали раз в месяц, отбывали повинность и уезжали. Внуки воо

Я переехала в эту квартиру пять лет назад. Дом старый, стены тонкие, соседи слышны как в коммуналке. Сверху — семья с детьми, снизу — старуха. Я её возненавидела с первой недели. Каждый вечер, ровно в девять, она начинала стучать по батареям. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Сначала я думала, что-то случилось. Выбегала на лестничную клетку, прислушивалась. Тишина. Возвращалась — стук повторялся. Я звонила в её дверь. Она не открывала. Я писала записки и бросала в почтовый ящик: «Перестаньте стучать, это мешает жить». Ответа не было. Я жаловалась участковому. Он приходил, разводил руками: «Бабка старенькая, может, глуховата, не слышит, что стучит». Но она слышала. Она знала, что делает. Каждый вечер. Девять часов. Тук-тук-тук. Я ненавидела её. Ненавидела за то, что она портит мне вечера. За то, что я не могу спокойно смотреть телевизор. За то, что дети боятся засыпать под этот стук. Я желала ей смерти. Честно. Каждый раз, когда начинались эти удары, я думала: «Когда же ты уже сдохнешь, старая

Мы познакомились с Людмилой Ивановной за месяц до свадьбы. Муж привёл меня знакомиться, и она встретила нас с пирогами, с объятиями, со слезами умиления. «Наконец-то мой сынок нашёл ту единственную», — сказала она и поцеловала меня в щёку. Я растаяла. Моя мама умерла, когда мне было десять. Я выросла без женской ласки, без советов, без тёплых разговоров на кухне. А тут появилась она — заботливая, внимательная, всегда готовая помочь. Она звонила каждое утро: «Доченька, как спалось?» Она приезжала с сумками продуктов: «Я знаю, вы молодые, вечно голодные». Она штопала мои колготки, когда я не успевала, и варила варенье по моему любимому рецепту. Я думала: мне повезло. Такого не бывает, но бывает — я встретила вторую маму. Пятнадцать лет я звала её мамой. Пятнадцать лет она была рядом: когда рожала детей — она сидела в приёмном покое, когда покупали квартиру — она ездила смотреть варианты, когда болела — она приносила куриный бульон и читала вслух книги. Я не замечала одного: она никогда н

Меня бросили в роддоме. Мать написала отказ, оставила записку: «Назовите Катей. Простите». И ушла. Я выросла в детдоме. Хорошем, по советским меркам. Нас кормили, одевали, учили. Но не любили. Я всегда хотела знать, почему. Почему она меня бросила? Я болела? У неё не было денег? Её заставили? Она меня не хотела? Ответов не было. В восемнадцать я начала искать. Поднимала архивы, писала запросы, обзванивала роддома. Двадцать лет ничего не находила. А потом нашла. Социальные сети, группы поиска, базы данных. Я выложила свою историю, и через месяц пришёл ответ. «Я знаю вашу мать. Она живёт в соседнем городе. Вот адрес». Я ехала к ней три часа. Тряслась в электричке, смотрела в окно, репетировала речь. Что скажу? Здравствуйте, я ваша дочь? Зачем вы меня бросили? Вы меня любили? Она открыла дверь не сразу. Долго шаркала, гремела замками, кашляла. На пороге стояла старуха. Лет семидесяти, опухшая, с красным лицом и мутными глазами. — Вы кто? — спросила она. — Я Катя, — сказала я. — Ваша дочь.

Квартиру я купил три года назад. Старый фонд, центр города, высокие потолки, лепнина, паркет. Продавец — пожилая женщина, одинокая, переезжала к дочери в пригород. Цена смешная. Я подписал договор, не думая. Первое время всё было нормально. Я сделал ремонт, переклеил обои, поменял проводку, поставил новую сантехнику. Заехал, разложил вещи, начал жить. А через месяц началось. Сначала мелочи. Ключи не там, где оставил. Книги переставлены на полке. Чайник тёплый, хотя я его не включал. Я думал: сам забыл, сам переставил, сам включил и выключил. Мало ли. Потом стало хуже. Ночью я просыпался от шагов. Кто-то ходил по комнате. Медленно, тяжело, как старый человек. Я включал свет — никого. Ложился — шаги повторялись. Я вызывал участкового. Он пришёл, обошёл квартиру, пожал плечами: «Мышей проверьте». Мышей не было. Через год я нашёл её. Сидела в углу кладовки, на старом стуле, который я забыл выбросить. Старая, седая, в выцветшем платье. — Вы кто? — спросил я. — Я здесь живу, — сказала она. —

Я работала в морге двадцать лет. Санитаркой, потом лаборанткой, потом помощником патологоанатома. Видела всякое. Младенцев, стариков, убитых, самоубийц, сгоревших, утопленников. Привыкла ко всему. Думала, меня уже ничем не удивить. Я ошибалась. Тот случай был в ноябре. Дождь, слякоть, темнеет рано. Привезли мужчину лет пятидесяти. Сбила машина на переходе. Водитель скрылся, скорая приехала через полчаса, он уже не дышал. Документов при нём не было. Ни паспорта, ни телефона, ни записной книжки. Только ключи от квартиры и фотография в кармане куртки. Маленькая, старая, выцветшая. Женщина с ребёнком на руках. Год примерно 1980-й. Я положила фотографию на стол, записала данные в журнал и забыла. Через неделю пришла женщина. Искать мужа. Пропал пять дней назад, ушёл на работу и не вернулся. Телефон не отвечает, на работе не был, друзья не знают. Я спросила: «Как его зовут?» Она назвала имя. Я открыла журнал. Тот мужчина. Пятидесяти лет. Сбит машиной. Без документов. — Пройдёмте, — сказала я

Мы с женой поженились в двадцать лет. Оба из бедных семей, оба привыкли экономить, оба мечтали о своём угле. Снимали комнату в коммуналке, потом квартиру, потом ещё одну квартиру. Платили чужим людям, а свои стены всё не появлялись. — Построим дом, — сказала она. — Свой. Настоящий. Чтобы дети бегали по двору, чтобы яблони цвели, чтобы внуки приезжали. Я согласился. Тридцать лет мы копили. Отказывали себе во всём. Не ездили в отпуск, не ходили в рестораны, не покупали новую одежду. Каждую копейку — в конверт, на дом. Дети выросли и уехали. Сын в Питер, дочь в Москву. Они звонили, приезжали раз в год, говорили: «Продавайте квартиру, переезжайте к нам». Мы отмахивались: «Подождите, достроим дом, тогда и приедете». Дом достроили в прошлом году. Красивый. Двухэтажный. С баней, с гаражом, с большой верандой, где можно пить чай летними вечерами. С яблонями, которые мы посадили десять лет назад и которые наконец-то начали плодоносить. Мы вошли в этот дом, сели на кухне и посмотрели друг на дру

Меня посадили в 1995-м. Драка, ножевое, труп. Я не убивал, но был рядом. Дали десять лет. Потом добавили ещё пятнадцать — за драку в колонии. Я сел молодым. Вышел старым. Двадцать пять лет. На воле у меня осталась жена и трёхлетняя дочка. Жена написала через год: «Не жди, я выхожу замуж». Дочка не писала никогда. Я не знал, жива ли она, помнит ли меня, хочет ли знать. Я писал ей письма. Каждый месяц. Двадцать пять лет. Ответа не было. В день выхода мне дали вещи, сто пятьдесят рублей и справку. Я сел на автобус до города, потом на поезд до Москвы, потом на электричку. Я ехал и думал: «А зачем? Кому я там нужен?» На вокзале было холодно. Осень, ветер, дождь. Я стоял у колонны, смотрел на людей и не знал, куда идти. И вдруг кто-то подошёл. Женщина, лет тридцати, в простом пальто, с мокрыми от дождя волосами. — Папа, — сказала она. Я не узнал её. — Это я, Лена. Твоя дочь. Я смотрел на неё и не верил. — Ты… откуда ты знаешь? — Я каждый месяц приезжала на вокзал. Двадцать лет. Ждала, когда