Житейские кружева

– А мусор ты вынести не забыл? В коридоре уже второй день пакет стоит, пахнет же, – Ольга старалась, чтобы голос звучал ровно, буднично, хотя внутри у нее все дрожало от обиды и напряжения. Сергей, не отрываясь от экрана смартфона, где мелькали какие-то смешные видео с котиками, лишь неопределенно махнул рукой. – Да вынесу я, вынесу. Чего ты с утра пораньше начинаешь? Дай проснуться человеку. Кофе есть еще? – В турке, – коротко бросила Ольга. Она стояла у окна, теребя пояс халата, и смотрела на серый осенний двор. Сегодня было четырнадцатое октября. День, который она любила с детства. День, когда мама всегда пекла «Наполеон», а папа дарил ей букет астр. Сегодня Ольге исполнилось сорок пять лет. Юбилей. «Баба ягодка опять», как шутили коллеги накануне, вручая ей конверт от коллектива. Она ждала. Ждала, когда Сергей проснется, улыбнется, полезет в шкаф за спрятанным подарком или хотя бы просто обнимет и скажет: «С днем рождения, родная». Они прожили вместе двадцать лет. Двадцать лет она

– Ты только на пару часиков пригляди, ладно? У меня встреча жизни и смерти, буквально вопрос карьеры! Я телефон, наверное, выключу, чтобы не отвлекаться, сама понимаешь, там серьезные люди, – тараторила Марина, переминаясь с ноги на ногу в прихожей и даже не пытаясь снять туфли на шпильке. Ольга стояла в дверях, придерживая рукой косяк, и чувствовала, как внутри поднимается тяжелая волна раздражения. Была суббота, восемь утра. Единственный день, когда они с мужем могли позволить себе выспаться после изнурительной рабочей недели. Но звонок в дверь разрушил эти планы так же безжалостно, как бульдозер сносит старый сарай. – Марин, какая встреча в субботу утром? – Ольга потерла переносицу, пытаясь сфокусировать взгляд на золовке. – Мы еще спим. И у нас свои планы были. – Ой, ну какие у вас планы? В магазин съездить да телевизор посмотреть? – отмахнулась Марина, поправляя идеально уложенный локон. От нее пахло дорогими, резкими духами, которые никак не вяжутся с образом деловой женщины, сп

– Масло нынче дорогое, Антонина Петровна, вы бы потоньше мазали, а то пачка за два дня улетает. И хлеб этот, «Бородинский», он же не социальный, а крафтовый, денег стоит. Антонина Петровна замерла с ножом в руке. Серебряный, еще бабушкин нож с вензелем на рукоятке завис над куском ароматного черного хлеба. Она медленно подняла глаза на зятя. Игорь сидел напротив, уткнувшись в телефон, и деловито жевал омлет из трех яиц с беконом. Омлет, приготовленный на той самой сковороде, которую Антонина Петровна купила себе на юбилей, и из продуктов, которые, если ей не изменяла память, она же вчера и принесла из магазина. – Что ты сказал, Игорек? – переспросила она тихо, надеясь, что ослышалась. – Я говорю, экономить надо, – бубнил зять, не отрываясь от экрана. – Мы с Леной на ипотеку копим, каждая копейка на счету. А у вас пенсия есть, могли бы и сами себя обеспечивать, а не с общего стола тянуть. Хлеб, говорю, дорогой. Вы бы себе обычный батон брали, «Нарезной». В кухне повисла звенящая тишина

– Оленька, ну попробуй этот салатик, там авокадо и королевские креветки, это так полезно для цвета лица, – прощебетала молодая женщина, подовигая ко мне хрустальную салатницу. – Ты ведь в офисе целыми днями, кожа, наверное, сохнет от кондиционеров. Я смотрела на эти креветки, потом на нее, потом на отца. Папа сидел во главе стола, раскрасневшийся, довольный, и сиял, как начищенный самовар. Его взгляд перебегал с меня на его новую жену, Анжелу, и в глазах читалась почти детская надежда: «Ну, давайте, подружитесь, смотрите, какая она хорошая». Анжела была младше меня на три года. Ей было тридцать два, мне – тридцать пять. Папе недавно исполнилось шестьдесят два. Классика жанра, которую обсуждают на каждой кухне, но когда это случается в твоей собственной семье, становится не до шуток. – Спасибо, Анжела, я не голодна, – вежливо ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И с кожей у меня все в порядке, спасибо генетике. – Ой, ну конечно! – она рассмеялась, и смех этот был похож на

– А это у нас что, опять тот самый салат, в котором ложка стоит от количества жира? – мужчина брезгливо потыкал вилкой в край хрустальной салатницы. – Нина Сергеевна, я же вам тысячу раз говорил: майонез – это белая смерть. Это забитые сосуды, холестериновые бляшки и прямая дорога к кардиологу. В цивилизованном мире такое уже лет двадцать никто не ест, это же моветон, прошлый век. Нина Сергеевна замерла с противнем в руках. От него шел густой, дурманящий аромат запеченного мяса с картошкой под сырной корочкой – того самого блюда, которое в их семье обожали все, от мала до велика. Она почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать обида. Не острая, не резкая, а тяжелая, накопившаяся слоями, как накипь в старом чайнике. – Денис, ну зачем ты так? – тихо, почти шепотом произнесла ее дочь, Оля, виновато глядя на мать. – Мама старалась, полдня у плиты стояла. Это же вкусно. Не хочешь – не ешь, просто положи себе овощи. – Оленька, я забочусь о здоровье наш

– Осторожнее, Олег, не стукни сумкой об косяк, там же стекло! – Валентина Петровна придержала тяжелую металлическую дверь подъезда спиной, пропуская сына вперед. – И не ставь на пол, там бетон холодный, вдруг лопнет от перепада температур. Сразу на стол неси. Олег, пыхтя и отдуваясь, затащил в лифт две огромные клетчатые сумки, какие обычно используют челноки. Лицо у него раскраснелось, на лбу выступила испарина. Валентина Петровна смотрела на сына с привычной смесью любви и легкого осуждения: совсем засиделся в офисе, одышка в тридцать лет, тяжелее мышки ничего не поднимает. – Мам, ну куда столько? – простонал Олег, нажимая кнопку этажа. – Мы же не в блокаду живем. В магазинах все есть. Алина опять ругаться будет, что мы ей всю кухню захламили. – Пусть только попробует ругаться, – поджала губы Валентина Петровна, поправляя выбившийся из-под платка седой локон. – Это не химия магазинная, где одни консерванты и уксус. Это свое, родное, с грядки. Я все лето спину гнула не для того, чтоб

– Соль ты, Лена, опять пожалела, вкус как у воды из-под крана, а ведь я просила сварить бульон понаваристее, – голос Анны Петровны звучал дребезжаще и требовательно, разносясь по всей кухне. – И полы в коридоре плохо протерла, в углу за обувницей пыль осталась. Я наклониться не могу, спина не гнется, но глаза-то у меня пока видят. Елена глубоко вздохнула, стараясь, чтобы этот вздох не был слышен, и продолжила нарезать сыр для бутербродов. Был вечер пятницы. Нормальные люди в это время отдыхают после рабочей недели, ходят в кино или просто лежат на диване с книжкой. Елена же, едва закончив смену в бухгалтерии, мчалась через весь город к свекрови, чтобы приготовить еду на выходные, убрать квартиру, постирать шторы и выслушать порцию критики, которая подавалась как «материнская забота». – Анна Петровна, я солила как обычно, вам же врач запретил соленое из-за давления, – спокойно ответила Елена, выкладывая ломтики сыра на тарелку. – А за обувницей я протру, не волнуйтесь. Сергей сейчас пр

– Соли опять пожалела? Ну, дело хозяйское, конечно, но мужика пресной травой не накормишь, ему энергия нужна, сила, а не диетическое питание, как в санатории для язвенников, – голос свекрови звучал мягко, почти ласково, но в каждом слове пряталась маленькая, острая иголка. Татьяна замерла с салатницей в руках, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна, готовая вот–вот лопнуть. Она медленно выдохнула, стараясь не выдать раздражения, и поставила блюдо на праздничный стол, накрытый накрахмаленной скатертью. – Галина Петровна, Олег просил поменьше соли, у него давление в последнее время скачет, – спокойно, насколько это было возможно, ответила Таня. – И майонез я взяла легкий, домашний, сама взбивала. Это полезнее. Свекровь, сидящая во главе стола как королева на троне, лишь снисходительно улыбнулась, поправляя массивную брошь на груди. – Ой, Танечка, давление у него не от соли скачет, а от нервов. Работа у мальчика тяжелая, ответственная. Домой приходит – ему бы расслабиться, вкусн

– Мам, ну сколько можно отнекиваться? Это же Кисловодск! Лучший санаторий, «Долина нарзанов», путевка горит! Мы с Виталиком полгода деньги откладывали, хотели тебе сюрприз сделать, а ты упрямишься, как маленькая. Антонина Павловна вздохнула и посмотрела на дочь. Леночка стояла посреди комнаты, размахивая красочным буклетом, словно флагом. Глаза у нее горели тем самым нездоровым энтузиазмом, который обычно предвещал Антонине Павловне какие–нибудь перемены, к которым она совершенно не была готова. – Лена, ну какой Кисловодск в ноябре? – устало возразила она, поправляя на столе кружевную салфетку. – Там же сыро, ветрено. Да и давление у меня скачет, дорогу плохо перенесу. И потом, кто будет за Барсиком смотреть? А цветы? У меня фиалки только–только бутоны набрали. – Ой, мама! – в разговор вступил зять, Виталик, который до этого молчаливо подпирал косяк двери, скрестив руки на груди. – Ну что ты придумываешь проблемы на ровном месте? Барсика мы к себе заберем, он с нашими детьми поиграет.

– Ой, Оленька, а я тут смотрю, у тебя малинка-то уже осыпается, жалко же добру пропадать, вот я и решила подсобить немного, – голос соседки звучал приторно-сладко, словно перезревшая груша. Ольга Николаевна замерла с лейкой в руках, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна возмущения. Она медленно повернула голову в сторону межи. Там, в густых зарослях её, Ольгиной, сортовой малины «Геракл», которую она выписывала по почте из питомника и нянчила как малого ребенка, возвышалась монументальная фигура Галины. Соседка стояла не просто на границе участков – она бесцеремонно перешагнула хлипкую проволочку, обозначавшую межу, и теперь уверенно наполняла трехлитровую банку крупными, рубиновыми ягодами. – Галя, ты что делаешь? – тихо, стараясь сохранять спокойствие, спросила Ольга. – Это же мой участок. Я эту малину сегодня собирать планировала, внуки на выходные приедут. Галина даже не покраснела. Она отправила очередную ягоду в рот, смачно причмокнула и махнула свободной рукой, мол, не