Смешно но Правда

Наш семейный чат превратился в штаб военных операций. И всё из-за записи в первый класс. Смешно? Мне тоже. Теперь. Но обо всём по порядку. В пятницу вечером моя жена Лена создала группу в мессенджере. Назвала её «Мишина школа — план». Добавила меня, свою маму и мою. Бац! И понеслось. Лена у меня человек... как бы это сказать... ответственный. Ну, тревожный скорее. Она из тех, кто за полгода до события составляет таблицы в Excel. С формулами. Цветовая кодировка там, фильтры. Я один раз заглянул в её файл про отпуск. Закрыл. Не моё. К утру субботы в чате было сорок семь сообщений. Сорок семь! Я проснулся часов в восемь, потянулся за телефоном. Экран светится. Уведомления сыплются. Понял сразу: выходные накрылись. «Вот рейтинг школ за прошлый год», — написала Лена. Ссылка. «А вот за позапрошлый». Ещё ссылка. «И этот глянь, тут по районам разбивка». Я открыл... какую-то из них. Первую? Вторую? Не помню уже. Глаза слипались. Кофе не сварился ещё. Тут моя мама влезла: «Раньше все ходили в шк

Такое сообщение я получила от мужа через две недели после свадьбы: «Солнышко, а почему стиралка пахнет борщом?» Но обо всём по порядку. Мы с Олегом встречались три года. Романтика, свидания, цветы. Он носил меня на руках. Ну, точнее, один раз донёс до такси, когда я сломала каблук. Но всё равно красиво было. А потом мы съехались. И тут началось. Оказалось, жить вместе это не прогулки при луне. Это вечный квест «найди, кто последний брал зарядку». И да, меня это бесит. Первая переписка случилась на третий день. Олег пишет: «Насть, а где мои носки?» Я ему: «В шкафу. Там, где носки». Он: «Там только твои». Я: «Олег. Там три полки. Твои на верхней». Он: «А. Точно. Спасибо». Через пять минут опять: «Насть». Я: «Да». Он: «А чёрные где?» Я тогда ещё не понимала, что это только начало. Кстати, про чёрные носки мы так и не разобрались. Вроде были. Потом пропали. Бермудский треугольник для носков находится где-то между стиралкой и сушилкой, я считаю. Через неделю случился инцидент с посудомойкой

Моя тёща Зинаида Петровна смотрела на меня так, будто я не ел три недели. Хотя я завтракал четыре часа назад. — Худой пришёл, — констатировала она вместо приветствия. — Опять не кормите? Жена Света дёрнула меня за рукав. Знак понятный: молчи. Но обо всём по порядку. Мы ехали на воскресный обед. С утра я пытался объяснить Свете, что можно поесть дома. Бутерброд там. Или яичницу. Света посмотрела на меня как на человека, который предлагает выбросить новогоднюю ёлку в октябре. — Ты что. Мама готовила с пятницы. С пятницы. Три дня. На один обед. Я тогда ещё не понимал масштаба. Думал, ну борщ, ну котлеты. Нормальный семейный обед. Ха. Кстати, у моего друга Ахмеда ситуация ещё жёстче. Как-то он пожаловался, что приехал сытый, а уехал с контейнерами на неделю вперёд. Плов, долма, шурпа. Он, вроде как, отказывался. Тёща обиделась. Ахмед потом две недели извинялся. — У нас так не принято уходить без добавки, — объяснял он. — Это оскорбление для хозяйки. Я тогда подумал: хорошо, что у меня не т

Мой кот считает меня идиотом. Это не предположение. Это факт. Он смотрит на меня каждое утро взглядом усталого профессора, застрявшего с двоечником на пересдаче. Уже третий семестр. Но обо всём по порядку. В моей квартире живут три существа, которые, вроде как, зависят от меня. Кот Маркиз, собака Жулька и пернатый критик Кеша. Кстати, Маркиз по паспорту — Барсик. Ветеринар записал, когда принёс его котёнком. Маленький, рыжий, глупый — бегал за фантиком, падал с дивана. Нормальный такой Барсик. А к трём годам посмотрел на меня этим своим взглядом — и я понял: всё, Барсик закончился. Начался Маркиз. Переоформлять не стал, но он, кажется, и сам в курсе. Назовите его Барсиком — посмотрит так, будто вы оскорбили его предков до седьмого колена. Маркизу семь лет. По кошачьим меркам — солидный возраст. Хватило времени, чтобы выработать собственную философию. И он её выработал. Называется — «Всё суета». Каждое утро, в семь тридцать, я мечусь по квартире. Ищу носки. Второй носок. Всегда второй.

«ДОБРОЕ УТРО внучек!!!» Это сообщение я получил в 6:02 утра от человека, который живёт в другом городе и видел меня последний раз на похоронах дедушки. Но обо всём по порядку. У меня есть тётя Зина. Она живёт в Саратове, работает бухгалтером на пенсии (да, это не опечатка) и знает про чужое личное пространство где-то столько же, сколько я про квантовую физику. Ноль. Тётя освоила мессенджеры три года назад. С тех пор моя жизнь изменилась. И не в лучшую сторону, скажу я вам. В то утро я проснулся от того, что телефон затрясся на тумбочке. Посмотрел на экран сквозь сон. И вот оно — то самое сообщение. Она не моя бабушка. Она сестра моей мамы. Но это, видимо, детали. «Спишь ещё??? Как дела???» «Доброе…» — промямлил я в ответ. Глаза толком не открывались. И тут началось. «А ты женился уже??? Или всё один???» «Девушка есть??? Познакомь!!!» «Скинь фото квартиры хочу посмотреть как живёшь» Тринадцать сообщений за тринадцать минут. Без точек, без пауз, без малейшего стеснения. Чисто КВН какой-т

Тридцать первого декабря, без четверти двенадцать, наша ёлка упала прямо в тазик с оливье. Нет, погодите. Начну по порядку. Каждый год мы с женой Леной решаем, где встречать Новый год. И каждый год эта дискуссия превращается в целый квест. С моей стороны. У неё. Короче, мы едем к её родителям. «В этот раз всё будет иначе!» — воскликнула Лена, когда мы загружали сумки в машину накануне праздника. Я кивнул. Двенадцать лет брака научили меня одному: когда жена говорит «всё будет иначе» — готовься к тому, что всё будет как обычно. Только хуже. Тёща Галина Петровна встретила нас на пороге с таким выражением лица, будто мы вернулись с войны. Обняла три раза. Потом ещё раз. На всякий случай. — Голодные небось? — Нет, мы... — Борщ на плите! Спорить с тёщей — всё равно что спорить с погодой. Бесполезно и немного опасно для здоровья. Тесть Виктор Семёныч, мужчина флегматичный и немногословный, приветствовал меня из глубины дивана. — Угу. Это означало: «Привет, зять, рад тебя видеть, как добралис

В пятницу вечером позвонила бабушка. Сказала, что приедет в гости. На два дня. С тремя сумками. И пирожками. Я люблю бабушку. Правда люблю. Но каждый её приезд превращает мою жизнь в экзамен по выживанию. Сорок восемь часов непрерывных советов, замечаний и вопросов про внуков, которых у нас пока нет. Но обо всём по порядку. Бабушке Зине семьдесят восемь лет. Она пережила советскую власть, перестройку, три инфаркта деда и мой подростковый возраст. Женщина с такой биографией чувствует себя вправе давать советы. Много советов. По любому поводу. В любое время суток. Кстати, бабушка всегда приезжает с сумками. Как будто на войну собралась. Там варенье, соленья, носки (вязаные, конечно), и непременно что-нибудь "на всякий случай". На какой случай, бабушка не уточняет. Но сумки тяжёлые. Килограммов по семь каждая. На следующее утро началось. Я собирался выйти за кофе. Куртку накинул, к двери двинулся. И тут. Бабушка вышла из кухни с полотенцем в руках. — Димочка, шапку надень. Голова мёрзнет,

Вчера мой пятилетний сын задал мне вопрос, после которого я полночи смотрел в потолок. Нет, он не спросил, откуда берутся дети или почему небо синее. Он спросил кое-что пострашнее. Но обо всём по порядку. Последний месяц я коллекционирую детские высказывания. Не специально, они сами на меня сыплются. Как будто вселенная решила, что тридцать восемь лет жизненного опыта мало, и подключила тяжёлую артиллерию. Философов в памперсах. Месяц назад. Утро понедельника. Я сижу на кухне, смотрю в чашку кофе взглядом человека, который через час окажется на совещании. Мишка ест кашу. Точнее, размазывает её по тарелке, что в его понимании одно и то же. Кстати, забыл сказать. Мишка у нас обычно молчун. Может час играть и не издать ни звука. Но если открывает рот, то держитесь. — Пап, а зачем ты ходишь на работу, если тебе там плохо? Я замер с чашкой в руке. Вот так, без предупреждения, в семь утра. — С чего ты взял, что мне плохо? — Ты по утрам говоришь «о господи, опять». И лицо у тебя такое... Он с

Утром я встала в половине восьмого. Не спала толком – так, подремала урывками. Всю ночь крутилась, думала. Что она мне скажет? Что такого могла видеть или слышать эта Зинаида Павловна? И почему не сказала раньше? Приняла душ, оделась. Долго выбирала, что надеть – глупость какая, иду к соседке на один этаж выше, а собираюсь как на собеседование. В итоге надела обычное – серую кофту, чёрные брюки. Причесалась. Посмотрела на себя в зеркало. Пятьдесят четыре года. Морщины у глаз. Волосы уже не те, что раньше – тусклые, приходится красить. Когда Гена уходил, мне было сорок девять. Ещё ничего была. А сейчас – так, тётка пожилая. Барсик сидел на подоконнике и смотрел на меня. Рыжий, круглобокий, невозмутимый. Будто понимал, куда я собираюсь. – Ну что? – спросила я его. – Пойду узнаю, что там твоя подружка хочет рассказать. Он моргнул и отвернулся к окну. Без десяти десять я вышла из квартиры. Поднялась на пятый этаж. Постояла перед дверью с номером сорок семь. Сердце колотилось так, что в вис

Барсик толстел. И это было уже не смешно. С осени я держала его на диете. Корм строго по граммам – сорок утром, сорок вечером. Ни кусочка со стола. Ни одной вкусняшки из пакетика. Я даже сама перестала есть при нём, чтобы он не смотрел на меня этими глазами. А он всё равно смотрел. И толстел. В сентябре он весил шесть килограммов. Я взвесила его на напольных весах – сначала встала сама, потом взяла его на руки и встала снова. Посчитала разницу. Шесть ровно. Ветеринар сказал – многовато для кота его размера, надо бы скинуть. Я и взялась. А к январю он перевалил за семь. Семь сто, если быть точной. Я же взвешивала каждую неделю. Записывала в блокнотик. Смотрела на цифры и не понимала – как? Откуда? Я ведь всё делала правильно. – Ты мышей ловишь, что ли? – спросила я его однажды вечером. Барсик лежал на подоконнике – рыжий, наглый, с круглыми боками – и смотрел на меня так, будто я сказала глупость. Он вообще часто так на меня смотрел. С тех пор как Гена ушёл, Барсик стал единственным муж