Жизнь в деталях

— Петь, давай просто распишемся. Ну зачем нам эта свадьба? И денег лишних нет… Вика смотрела на Петю и никак не могла понять, что ему вдруг пришло в голову. Всегда спокойный, уступчивый, рассудительный — а тут будто упрямство нашло. Вбил себе какую-то странную мысль и держится за неё так, что и словами не сдвинешь. Петя нахмурился, чуть помолчал и, словно собирая терпение по кусочкам, ответил: — Нет, Вик, ты не понимаешь. Просто расписаться и устроить семейный ужин… так делают те, кто женится на обычных девушках. А ты у меня — необычная. Я хочу, чтобы у нас была такая свадьба, какой у деревенских ещё никто не видел. Вика не выдержала и рассмеялась: — Да какие глупости. Я самая обычная. Во мне ничего особенного нет. Ты всё выдумываешь. Петь, я такая же, как все. Пётр даже занервничал. У него дрогнули губы, будто он обиделся не на слова — на то, что она сама в себя не верит. — Нет, ты не такая. Ты совсем не похожа на местных девчонок. И ты сама это прекрасно знаешь. Да и как ты мо

— Снова в долг? — Клавдия тяжело вздохнула, торопливо смахнула слезинку тыльной стороной ладони и устало опустила глаза. — Никак не выкрутиться… Да ты и сама всё знаешь, Лиз. Летом-то проще: огород кормит, да и одежда не так нужна. А сейчас хоть волком вой. Вчера ещё хотела к тебе зайти, да всё думала: вдруг что-нибудь придумаю. А что тут придумаешь, если на завтрак детям только чай налила… Она посторонилась, пропуская соседку в дом. Лиза жила через двор. В достатке. Муж её где-то в городе работал, говорили — зарабатывал хорошо. И сама Лиза была продавщицей в магазине, а у продавцов, как шептались в деревне, жизнь всегда сытнее. Но при всём своём достатке она оставалась женщиной доброй и отзывчивой. Своих детей Бог ей не дал, и потому чужих она жалела так, будто они были родными. — Проходи, — повторила Клавдия глухо. — Что с тобой делать… — Ты же знаешь, Клав, — мягко сказала Лиза, ставя на стол небольшой узелок. — Весна, лето придут — отработаешь. — Отработаю, — поспешно кивнула Клав

Галина шла по улице и ловила себя на мысли: радоваться нечему. Да и чему радоваться женщине, которая вышла на свободу всего три недели назад? В колонии она оказалась ещё совсем девчонкой. Беременной — только тогда сама об этом не знала. Всё в её жизни вообще всегда было спутано и перекручено. Родители Галины пили. Не просто выпивали, а так, будто каждый день — последний. Бабушку и дедушку она никогда не видела. Знала лишь обрывки: мать когда-то сбежала с её отцом, а тот почти сразу исчез из их жизни. Отца Галя, по сути, тоже не знала. Зато за свои короткие годы успела увидеть целую череду «пап»: новых мужей, сожителей, временных хозяев в доме. Мать меняла их быстро, как перчатки, и каждого, приводя в квартиру, заставляла Галю называть папой. Галя называла. Ей было не трудно — лишь бы мама была довольна. Какая бы та ни была, Галя всё равно любила её. Другой матери у неё не было. Когда Галине исполнилось семнадцать, школа осталась позади. Вернее, почти осталась. Она и сама понимала: без

— Ты не имеешь права мне указывать. Ты мне никто! Рая метнулась в свою комнату и так громко хлопнула дверью, что Валентина невольно вздрогнула. — Рая, ну подожди… — она сделала шаг следом и тут же остановилась. — Я не собиралась тебе указывать. Я просто хотела поговорить. В ответ из-за двери ударил бас: музыка загрохотала так, будто девочка решила перекричать весь дом. Валентина постояла ещё немного, прислушиваясь к этому шуму, потом молча развернулась и пошла собираться. Дел накопилось по горло: надо было забежать в магазин, набрать еды хотя бы на три дня вперёд. Она работала допоздна, а Рая — подросток, растущий организм, вечный голод и вечная усталость. Она оделась, но вместо того чтобы сразу выйти, присела в прихожей на край пуфика. Сердце ныло, будто его царапали изнутри. Валентина и сама не понимала, что делать дальше и как жить так, чтобы в доме снова стало тише не только по звуку, но и по душе. Иногда ей чудилось: Коля, где бы он ни был, наверняка видит, как она не справляется

мой папка был, знаешь, каким… так кто твой папка? а ты-то ничего не можешь… ваня зло сопел. он никак не мог понять, почему эти мальчишки ему не верят. ведь он говорил чистую правду. самое обидное — они это знали. целый год жили тут бок о бок, даже, можно сказать, дружили. андрей жил в соседнем доме. у него тоже не было отца. однажды, когда другие слишком уж сильно их задирали, они решили держаться вместе. так и сложился крепкий тандем: два озлобленных пацана, которые почти всё время проводили на улице. вдвоём они давали отпор даже компании из пяти-шести мальчишек. а совсем недавно к ним прибились ещё трое: два мальчика и девочка. все из одной семьи. жили бедно — ни игрушек красивых, ни сладостей, ни новых кед. из-за этого дворовая детвора их в компанию принимать не спешила. самой старшей была катя. самая рассудительная. ей уже исполнилось девять, и она всегда изображала, будто присматривает за младшими. но держалась недолго: стоило начаться игре — катя забывала про роль взрослой и вкл

Анечка тёрла ладонями мокрые щёки, размазывая слёзы, и сама не могла понять, чего в ней больше — боли или обиды. Скорее второе. Она ведь отдала им всё, что у неё было. А в ответ… пустота. — Эй, ты чего ревёшь? Перед ней стоял мальчишка лет десяти, максимум одиннадцати. Голос уверенный, будто он имеет право спрашивать. — А тебе-то что? — огрызнулась Аня и отвернулась, сжавшись в себя. Она уже научилась отличать детей. Где ребёнок из неблагополучной семьи, где из обеспеченной, а где — из детдома. За последние месяцы это чувство стало почти точным, как линейка. Этот мальчик не был детдомовским. Домашний, ухоженный, в одежде явно не с чужого плеча. Да ещё и видно — из семьи очень состоятельной. Значит, им вообще не по пути. — Я помочь хочу, — спокойно сказал он. — Девочки плакать не должны. Аня даже перестала всхлипывать на секунду. Это было что-то новое. За время в детском доме она усвоила другую истину: здесь плачут все. Кто-то потому, что никак не привыкнет. Кто-то — потому что тоскует

В три часа Ромка вышел из дома и неторопливо пошёл по узкой дорожке вдоль заборов. Их дом стоял почти на самом краю городка. Формально это всё ещё считалось городом, но по ощущениям — никому не нужный, забытый частный сектор. Ещё пять-шесть лет назад люди тут жили ожиданием: вот-вот придут застройщики, выкупят участки за хорошие деньги, и можно будет перебраться в тёплые, светлые квартиры с нормальной водой и отоплением. Но произошло то, о чём никто даже не думал. Под домами нашли какие-то грунтовые воды, из-за которых строить многоэтажки стало слишком дорого. Город, будто передумав, начал расти в другую сторону. А этот уголок словно вычеркнули. В других районах частного сектора давно провели газ и воду, а здесь всё осталось по-старому. Люди покупали дрова, а уголь воровали на железнодорожной станции. До центра по прямой было минут пятнадцать пешком: сначала пустырь, потом кусты, а потом — будто по щелчку — вырастают высокие, красивые дома, витрины магазинов сияют, машины блестят.

Василий сидел на лавочке у свежей могилы и, не моргая, смотрел на фотографию своей невесты. Две недели назад он поставил памятник — такого на этом кладбище больше не было. Он делал его сам, собственными руками, и вышло не просто красиво, а как будто живое. Тонкие металлические язычки переплетались между собой, складываясь в женскую фигуру. Казалось, она парит над туманом — лёгкая, почти воздушная, не отсюда. Ровно год, как его любимой Оксаны не стало. И ровно год она приходит к нему во сне. Каждую ночь — один и тот же взгляд. Укоризненный. Будто спрашивает: почему. А он не понимает, в чём провинился. Хотя понимает одновременно: виноват. Не уберёг. Не защитил. И самое горькое — кому вообще могло прийти в голову, что Оксану нужно от чего-то защищать? Она была тем редким человеком, про которых говорят: ангел. И это не красивое сравнение. Даже у мухи, которая влетала между рамами, был шанс. Если Оксана видела — она не могла пройти мимо. Чужую беду она чувствовала так, будто это её собстве