Жили-были

– Не смей со мной так разговаривать, я здесь хозяин, и мое слово – закон! – раздался на всю прихожую раскатистый мужской голос, от которого, казалось, мелко задрожали стекла в межкомнатных дверях. Олег стоял посреди коридора, грозно нависая над женой. Его лицо раскраснелось, руки были уперты в бока, а взгляд выражал крайнюю степень возмущения. Причиной этой бурной сцены стала сущая мелочь, которая, однако, стала последней каплей в чаше терпения обоих супругов. Олег просто поставил жену перед фактом, что на выходные к ним приедут его брат с супругой, и заодно заглянет его мама, чтобы обсудить какие-то важные семейные дела. Марина робко попыталась возразить, сославшись на то, что у нее был тяжелый квартальный отчет на работе, она вымотана и планировала провести эти дни в тишине, банально отсыпаясь. Именно на эту слабую попытку отстоять свои границы и последовал громогласный рык о том, кто в доме принимает решения. Марина стояла напротив мужа, держа в руках влажную салфетку, которой тольк

– Опять этот бесполезный хлам! Куда мне все это ставить? У нас не музей советского быта, не барахолка, а современная квартира! Я уже устала улыбаться и делать вид, что мне нравится этот нафталин. Голос звучал приглушенно, но каждое слово отчетливо разносилось по небольшому коридору. Галина Ивановна замерла, так и не успев нажать на ручку двери в ванную комнату. Она стояла в узкой прихожей квартиры своего сына, держа в руках чистое полотенце, и чувствовала, как по спине ползет неприятный, липкий холодок. За тонкой дверью спальни продолжался разговор, который не предназначался для ее ушей. – Вероника, ну прекрати, – раздался усталый голос Антона, ее единственного сына. – Мама же от чистого сердца. Она полдня выбирала этот сервиз. Это качественный фарфор, сейчас такой стоит приличных денег. – Да плевать мне на ее фарфор! – раздраженно парировала невестка. – Ты посмотри на нашу кухню! У нас скандинавский стиль, строгие линии, отсутствие визуального шума. А эти чашечки с золотой каемочкой и

– Открывай, я знаю, что вы дома, свет в коридоре горит и коляска внизу стоит! Громкий, требовательный стук в металлическую дверь эхом разнесся по тихой лестничной клетке. В просторной светлой кухне, где пахло свежим тестом и мясным фаршем, повисла напряженная тишина. Молодая женщина, увлеченно лепившая пельмени, замерла, так и не защипнув края очередного кружочка теста. Ее руки были по локоть в муке, а на лбу блестели мелкие капельки испарины. Рядом с ней у стола стояла женщина постарше, с мягкими чертами лица и аккуратно уложенными волосами, тронутыми благородной сединой. Она спокойно вытерла руки о вафельное полотенце и вопросительно посмотрела на дочь. Стук повторился, на этот раз сопровождаемый нетерпеливым звонком, палец на котором явно удерживали специально, чтобы звук сверлил уши как можно дольше. Марина тяжело вздохнула, чувствуя, как привычный липкий холодок расползается где-то в районе солнечного сплетения. Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, который всегда звучал так,

– Ноги моей больше не будет в этом доме! – громкий, вибрирующий от показной обиды голос эхом отразился от стен прихожей, заставив вздрогнуть дремавшего на обувной полке кота. – Я к вам со всей душой, бросила все свои дела, приехала помочь, а вы… Вы просто неблагодарные люди! Колесики массивного бордового чемодана со скрежетом проехались по светлому ламинату, оставляя едва заметные темные полосы. Женщина преклонных лет, с идеально уложенной прической, зафиксированной щедрой порцией лака, и плотно сжатыми губами, яростно натягивала плащ. Ее невестка, Марина, стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча наблюдала за этой сценой. В ее руках была чашка свежесваренного кофе, и на лице не читалось ни капли раскаяния или тревоги. Только легкая, почти неуловимая усталость человека, который наконец-то завершил тяжелую, но необходимую работу. Супруг Марины, Павел, растерянно топтался рядом с матерью, пытаясь перехватить ручку чемодана, чтобы хотя бы помочь вынести его в

– Ты ничего не хочешь мне объяснить? – голос прозвучал до странности ровно, хотя внутри все сжалось в тугую, звенящую пружину. Мужчина, стоявший у окна с чашкой остывающего кофе, медленно обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь в уголках губ затаилась едва заметная, снисходительная полуулыбка. Он нарочито неспешно сделал глоток, поставил чашку на подоконник и только после этого соизволил посмотреть на пустую металлическую шкатулку, которую женщина держала в руках. В этой неприметной коробке из-под старого печенья, спрятанной на самой верхней полке шкафа за стопками постельного белья, еще вчера лежали все их семейные накопления. Плотные пачки купюр, которые они откладывали на черный день, отказывая себе во многих радостях, испарились, оставив после себя лишь легкий запах типографской краски и застарелой пыли. – А что тут объяснять? – он пожал плечами, поправляя воротник идеально выглаженной рубашки. – Деньги должны работать. Лежать мертвым грузом в шкафу – это преступлени

– А ты чем думал? Нет, Валера, ты мне скажи, чем ты думал, когда подписывал договор? Затылком? Или тем местом, на котором сидишь? Марина швырнула на кухонный стол плотный конверт с логотипом банка. Бумага с шелестом проехала по клеенчатой скатерти и ударилась о сахарницу. Валерий, сидевший напротив и вяло ковырявший вилкой остывающие макароны, даже не вздрогнул. Он лишь тяжко вздохнул, всем своим видом показывая, как он устал от непонимания в этом доме, и потянулся за хлебом. – Марин, ну чего ты начинаешь? – голос мужа звучал обиженно и глухо. – Мать просила. Ей тяжело одной на даче, забор покосился, крыша в бане течет. Что я, не мужик? Не могу матери помочь? – Помочь? – Марина задохнулась от возмущения, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Валера, это полмиллиона! Плюс проценты! Ты видел, какая там переплата? Мы машину хотели менять. Мы зубы мне хотели делать! А теперь что? – А зубы подождут, – буркнул Валерий, не поднимая глаз. – А мать ждать не может. У нее давление скачет от рас

– И куда ты столько наваливаешь? Не видишь, что тачка и так полная, колесо сейчас лопнет, – недовольно проворчала пожилая женщина, поправляя косынку на голове и придирчиво осматривая кучу сухой ботвы. – Марина, ну сколько раз тебе повторять: с умом надо работать, а не просто силу тратить. Марина вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, оставляя на виске грязную полосу. Солнце пекло немилосердно, хотя был только конец мая. Спина уже начинала привычно ныть – знакомая, тягучая боль, которая сопровождала её каждые выходные на протяжении последних пяти лет. Она молча убрала лишнюю охапку веток из старой, ржавой тачки, стараясь не встречаться взглядом со свекровью. Спорить с Тамарой Павловной было делом неблагодарным и, как показывала практика, совершенно бесполезным. – Я просто хотела побыстрее закончить с малинником, Тамара Павловна, – спокойно отозвалась Марина, берясь за ручки тачки. – Олег обещал сегодня крышу на сарае перекрывать, надо ему помочь, подавать листы. – Олег, Олег... – в

– А это, Мариночка, самый главный сюрприз! – голос двоюродной сестры Ларисы звенел, как хрустальный бокал, перекрывая гул гостей и звон посуды. – Мы с Геной долго думали, что подарить человеку, у которого есть золотые руки и доброе сердце. И решили: подарок должен быть под стать имениннице! Лариса театрально хлопнула в ладоши, и её муж, пыхтя и отдуваясь, внес в банкетный зал огромную коробку. Она была поистине гигантской, обклеенной дорогой переливающейся бумагой цвета шампанского, с пышным бантом на крышке. Гости ахнули. Кто-то с задних рядов даже привстал, чтобы лучше рассмотреть это великолепие. – Ну, Лариска, ну дает! – шепнула мне на ухо моя школьная подруга Оля, сидевшая рядом. – Это ж сколько там добра? Может, бытовая техника? Или сервиз на двенадцать персон? Я лишь смущенно улыбалась, чувствуя, как к щекам приливает жар. Пятидесятилетие – дата серьезная, и мы с мужем Павлом решили отметить его с размахом, арендовали зал в хорошем ресторане, позвали всю родню, даже дальнюю. Но

– Да кому ты нужна? – хохотнул он, откидываясь на спинку кухонного дивана и лениво ковыряя вилкой в тарелке с остывающим рагу. – Посмотри на себя в зеркало. Ты же, Танька, как та старая вешалка в прихожей: вроде и функцию свою выполняешь, а показать гостям стыдно. Татьяна замерла у раковины с намыленной губкой в руке. Вода шумела, смывая остатки жира со сковородки, но этот шум не мог заглушить слова, которые, казалось, висели в воздухе тяжелым, липким туманом. Она медленно выключила кран и обернулась. Игорь, её муж, с которым они прожили двадцать три года, даже не смотрел на нее. Его внимание уже переключилось на экран смартфона, где мелькали какие-то видеоролики с автомобилями. – Что ты сказал? – переспросила она тихо. Игорь, не отрываясь от экрана, махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Ай, не начинай. Я правду говорю. Ты себя запустила, Тань. Вон, Ленка у Сереги – фитнес, бассейн, выглядит конфеткой. А ты? С работы приползешь, халат нацепишь и к плите. Скучная ты стала, пре

– А вы почему в трусах до сих пор? Обед уж скоро, а они валяются! – Громкий, требовательный голос разорвал тишину спальни, заставив Марину подпрыгнуть на кровати и судорожно натянуть одеяло до самого подбородка. В дверном проеме стояла Тамара Петровна. В одной руке у нее была тяжелая сумка, из которой торчал пучок укропа, а в другой – связка ключей, звякнувшая, когда она по-хозяйски опустила их на комод. Олег, муж Марины, сонно заморгал, пытаясь понять, снится ему это или кошмар стал явью. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину десятого утра воскресенья. Единственного дня, когда они могли позволить себе выспаться после изматывающей рабочей недели. – Мама? – хрипло выдавил Олег, протирая глаза. – Ты как здесь? – Как-как, автобусом, потом пешком, – фыркнула свекровь, проходя в комнату и не обращая ни малейшего внимания на то, что невестка пытается прикрыться. – Я вам холодцу привезла. И пирогов с капустой. Знала ведь, что Марина опять ничего не готовила, небось, бутербродами с