Между нами

Холодильник встретил меня стерильной пустотой и ровным гулом. На полке сиротливо примостился заветренный кусок лимона и банка с остатками маслин, которую Виталий открыл неделю назад, да так и бросил. Я смотрела в это белое нутро и понимала: в моей жизни сейчас ровно столько же тепла и смысла. Ноль. Я живу в Волгограде всю жизнь. Здесь ветер всегда пахнет пылью летом и ледяной безнадёгой зимой. Наша квартира — сталинка с высокими потолками на проспекте Ленина — всегда казалась мне крепостью. Но последние три года это была тюрьма, где надзирателями работали мой муж Виталий и его мать, Людмила Олеговна. — Ира, ты опять стоишь над пустым ящиком? — Голос свекрови вонзился в затылок, как игла. — Гости будут через пять часов. Ты греческий салат начала резать? Или ждёшь, когда овощи сами в тарелку запрыгнут? Я медленно закрыла дверцу. Людмила Олеговна стояла в дверях кухни, поправляя безупречную укладку. Она всегда выглядела так, будто сейчас отправится на приём к губернатору, даже если просто

Бархат холодил пальцы. Тёмно-синий, глубокий, как Японское море в шторм. Я провела ладонью по ткани, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина. Не от радости покупки. От страха. — Ленка, ты с ума сошла? — шёпотом спросила Ольга Петровна, моя клиентка по индивидуальной йоге и по совместительству единственный человек, знавший правду. — Если Игорь увидит ценник, он же тебя со свету сживёт. Четырнадцать тысяч! — Он не увидит, — я аккуратно срезала бирку маникюрными ножницами и спрятала её в карман джинсов. — Я скажу, что это платье отдала твоя дочь. Она же улетает в Москву, распродаёт гардероб. А подгонку по фигуре я сделала сама. Ольга Петровна покачала головой, поправляя очки. Мы сидели в раздевалке небольшой студии на Эгершельде. За окном выл владивостокский ветер, швыряя в стёкла мокрую снежную крупу. Февраль в этом году был особенно злым. Под стать моему мужу. — Лена, ты ходишь по лезвию, — вздохнула она. — У тебя золотые руки, ты инструктор от бога, мои грыжи молятся на тебя. А жи

— Присаживайтесь, Елена, — адвокат Олег Петрович указал на кожаное кресло и поправил очки. — Ваш супруг опаздывает уже на десять минут. Я кивнула, стараясь унять дрожь в пальцах. На столе лежал мой рюкзак — тяжелый, набитый кофрами. Мой хлеб, моя жизнь, мои глаза. В Тюмени меня знали как одну из лучших в репортажной съемке. До тех пор, пока Игорь не решил, что «серьезному человеку негоже иметь жену, которая скачет по свадьбам и заводам с железками на шее». Дверь распахнулась так, что ручка ударилась о стену. Игорь влетел в кабинет, обдавая нас запахом дорогого парфюма и надменности. Следом, как тень, просочилась его мать, Агриппина Борисовна. — Ну, и долго мы будем заниматься этой клоунадой? — Игорь даже не сел. Он встал над столом, нависая над нами. — Лена, ты совсем из ума выжила? Какой развод? — Игорь, сядь, — тихо сказала я. — Олег Петрович подготовил проект соглашения о разделе имущества. Он коротко хохотнул. Этот звук я выучила за последние пять лет — так он смеялся перед тем, ка

Каждый вечер в восемнадцать ноль-ноль я замирала. В это время в замочной скважине начинал поворачиваться ключ. Один оборот. Второй. Щелчок. Если дверь открывалась резко, с ударом о тумбочку — значит, Виктор не в духе. Если тихо — значит, есть шанс прожить вечер без нотаций. Я научилась определять настроение мужа по звуку шагов в подъезде, по тому, как он дышит, снимая ботинки. Собаки Павлова, наверное, меньше реагировали на лампочку, чем я — на звук открывающегося замка. Сегодня дверь распахнулась так, что с вешалки упал мой шарф. — Ленка! Ты дома? Чего свет не горит? Экономишь, что ли, как крот? Я поспешно включила бра в коридоре, поправляя домашнее платье. Оно стало мне тесновато в талии, хотя срок был всего шестнадцать недель. Живот предательски выпирал, и я маскировала его объемными кардиганами, ссылаясь на то, что мерзну. — Привет, Вить. Ужин на плите. Котлеты, как ты любишь, — я старалась говорить ровно, гася в себе дрожь. Виктор вошел на кухню, не разуваясь. Он всегда так делал,

— Терпи, Мариночка. Все так живут. И я терпела, и бабушка твоя. Мужик — он как огонь: и греет, и обжечь может. Главное — вовремя дров не подкидывать. Мама говорила это тихим, убаюкивающим голосом, пока перебирала крупу. А я смотрела на свои руки — красные, обветренные, с вечно сбитыми кутикулами. В Уфе в этом феврале стояли такие морозы, что даже через плотные перчатки пальцы немели уже через полчаса ходьбы. А я ходила много. Шесть, восемь, иногда двенадцать часов в день. Жёлтый короб за спиной казался частью моего позвоночника. К вечеру лямки впивались в плечи так, что хотелось просто лечь прямо на тротуар, засыпанный солью и серым снегом, и не вставать. Но я шла. Подъезд, четвёртый этаж без лифта, код 456, «спасибо, приятного аппетита», вниз. И снова по кругу. Артём не знал, сколько я зарабатываю на самом деле. Он вообще мало что знал о моей жизни последние пару лет. Для него я была чем-то вроде автоматического пылесоса: уходит утром, приходит вечером, приносит пакеты с едой, что-то

От моих рук пахло спиртом и дешевым латексом перчаток. Этот запах не вымывался ничем, даже дорогим мылом. Я стояла в очереди к операционисту банка и чувствовала, как гудят ноги. Сутки через двое. Двенадцать вызовов за смену. Инфаркт у дедушки на пятом этаже без лифта, ножевое в пьяной компании, ложный вызов к «умирающему» с температурой 37.2. Я хотела только одного: закрыть этот проклятый кредит и упасть лицом в подушку. — Лена! — голос свекрови прозвучал как сирена, от которой я вздрагивала на работе. Я обернулась. В двери отделения банка вплывала Галина Сергеевна. В новой шубе (купленной с кредитки мужа), с высокой прической. Рядом семенил мой муж, Олег. Он прятал глаза и теребил пуговицу на пальто. — Галина Сергеевна? — я удивилась. — Олег? Вы что тут делаете? Мы договаривались, что я закрою последний платеж по ипотеке сама. Я копила на это полгода, беря дополнительные смены. Квартира была оформлена на Олега (свекровь настояла: «Ты, Лена, работаешь с бомжами, мало ли, помрешь, а ква

— У тебя опять ноги мокрые? — Сергей брезгливо покосился на лужу в коридоре, которая натекла с моих сапог. — Тряпку возьми, ламинат вздуется. Я молча стянула левый сапог. Молния заела на середине, пришлось дёргать. Подошва у него треснула ещё в ноябре, я заклеивала её в мастерской у Ашота три раза, но вода всё равно находила путь. Сегодня в Твери была слякоть, каша из снега и реагентов, и пока я

— Ты же не собираешься идти в этом? — Игорь брезгливо подцепил двумя пальцами ткань моего платья. — Это что, синтетика? Я молча одернула подол. Платье было не новым, темно-синим, строгим. Единственное, что я смогла перешить так, чтобы оно смотрелось достойно. Денег на новое он мне не дал. — Игорь, это корпоратив твоей компании. Я иду как твоя жена, а не как модель с подиума, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри все дрожало. — Вот именно! — он повысил голос, глядя на себя в зеркало и поправляя безупречный галстук. — Ты идешь как жена заместителя директора. А выглядишь как... как библиотекарша из провинции. Не позорь меня. Он вышел в коридор, оставив меня одну посреди спальни. Я посмотрела на свое отражение. В глазах — усталость. Морщинки в уголках губ стали глубже. Три года в декрете, потом выход на работу администратором, вечная нехватка денег, хотя муж зарабатывал прилично. Куда уходили его деньги — я не знала. Мне доставались крохи «на хозяйство», за которые приходилось отчит

«Хватит. Это конец», — отчётливо прозвучало у меня в голове. Голос был спокойным, даже будничным. Так объявляют остановку в трамвае. Я стояла посреди душного зала МФЦ в Тольятти и смотрела на затылок своего мужа. Кирилл что-то нервно объяснял администратору на входе, активно жестикулируя. — Девушка, я же сказал, у нас талон на 14:00! Почему мы должны ждать? — его голос срывался на визг. Люди в очереди начали оборачиваться. Мне стало привычно стыдно. За последние полгода это чувство — жгучий стыд за мужа — стало моей второй кожей. Я поправила лямку сумки. В ней лежал увесистый пакет документов. Договор купли-продажи, выписки со счетов, справки. Всё это — результат моих трёх лет работы без отпусков. Я руководила проектами в крупной IT-компании, спала по пять часов, тащила на себе команду из двадцати мужиков. И всё ради чего? Ради вот этой «двушки» с видом на Жигулёвские горы. Кирилл вернулся ко мне, лицо красное, на лбу бисеринки пота. — Бардак, Ленка! Просто бардак! — он громко выдохнул

Я смотрела на свои руки. Короткие ногти, никакой длины, никакого яркого лака. Кожа на подушечках пальцев чуть грубее, чем у женщин, которые перекладывают бумажки в офисе. Я оттирала их щёткой с лимоном полчаса, пока кожа не покраснела. Чистые. Абсолютно чистые руки. Но Олег всё равно смотрел на них так, будто я только что копалась в мусорном баке. — Ты точно хочешь пойти? — спросил он, завязывая галстук перед зеркалом. Он нервничал. Третий раз перевязывал узел. — Олег, это юбилей твоей компании. В приглашении написано: «С супругами». Будет странно, если ты придёшь один. — Ничего странного, — буркнул он. — У Петрова жена болеет, у Синицына в командировке. Могла бы тоже что-нибудь придумать. Я промолчала. Просто взяла сумочку. Маленькую, бархатную. В ней лежала помада, телефон и пачка влажных салфеток. Привычка. На высоте сорок метров руки вытереть негде, если испачкаешь о рычаги, поэтому салфетки у меня рассованы по всем карманам и сумкам. — Платье нормальное? — спросила я тихо. Олег ск