Ирма Грэй | Рассказы, истории

Лена и Костя поженились в две тысячи одиннадцатом. Ей — тридцать, ему — тридцать два. Свадьба на тридцать человек, ресторан на окраине Самары, бюджет — сто двадцать тысяч, из которых восемьдесят заплатили родители Лены. Костя на свадьбу не потратил ничего. Сказал — деньги нужны на первое время. Лена согласилась. В браке Лена работала без остановки. Бухгалтер в строительной фирме — тридцать восемь тысяч. Потом перешла в другую компанию — сорок пять. Потом — главный бухгалтер, шестьдесят. Росла, тянулась, училась по вечерам, получила второе высшее — экономическое. Костя работал. Но как-то особенно. Устраивался куда-нибудь, работал три-четыре месяца, потом увольнялся. Причины менялись: начальник — дурак, коллеги — завистники, зарплата маленькая, работа неинтересная. Между работами сидел дома по два-три месяца — «искал себя». — Лен, я не могу заниматься тем, что мне не по душе. Я должен найти своё дело. — Костя, нам есть нечего. Найди хоть какое-нибудь дело. — Ты не понимаешь. Я — творческ

Нина Фёдоровна прожила в своей двухкомнатной квартире в Ростове-на-Дону тридцать четыре года. Получила её ещё в восемьдесят девятом, от завода «Ростсельмаш», где отработала двадцать восемь лет слесарем-сборщиком. Пятьдесят четыре квадратных метра, четвёртый этаж, кирпичный дом на Западном. Район тихий, зелёный, рядом парк Островского, поликлиника в двух остановках, рынок — в пяти минутах пешком. Муж Нины Фёдоровны, Владимир, умер в две тысячи десятом — сердце. После его смерти она жила одна. Пенсия — семнадцать тысяч двести. Коммуналка — пять восемьсот. Лекарства — три с половиной (давление, суставы, щитовидка). Хватало впритык, но Нина Фёдоровна была из тех женщин, которые из ничего сделают борщ на неделю и ещё компот. Сын — Дмитрий, тридцать девять лет. Единственный ребёнок. Работал автослесарем в частном сервисе, зарплата — сорок пять тысяч. Жил на съёмной квартире, аренда — шестнадцать тысяч. Не женат. Нина Фёдоровна переживала: без семьи, без детей, квартиру снимает, деньги на вет

Света и Андрей познакомились на заводе в Челябинске. Ей было двадцать два, ему — двадцать пять. Она — контролёр ОТК, он — наладчик станков. Свадьбу сыграли через год, в заводской столовой, скинулись с гостями по-честному. Платье Света шила сама, по выкройке из журнала «Бурда». Кольца — самые тонкие, золото пятьсот восемьдесят пробы, два кольца на оба — четыре тысячи двести. Это был две тысячи третий год. Первые три года жили у свекрови — Галины Петровны. Двухкомнатная квартира на Северо-Западе, сорок шесть квадратов, хрущёвка. Галина Петровна занимала большую комнату, Света с Андреем — маленькую, одиннадцать метров. Кровать, шкаф, тумбочка. Между шкафом и стеной — сорок сантиметров прохода. Чтобы открыть дверцу шкафа, нужно было сесть на кровать. Галина Петровна была женщина властная. Не злая — нет, злой её назвать было нельзя. Но в её доме всё было по её правилам. Борщ — только с томатной пастой, а не со свежими помидорами. Стирка — только по субботам. Телевизор после десяти вечера —

Ирина и Павел поженились, когда обоим было по двадцать пять. Свадьба скромная — двадцать человек в кафе на окраине Краснодара, вместо лимузина — отцовская «четырнадцатая», вместо медового месяца — три дня на море в Архипо-Осиповке, в комнате за восемьсот рублей в сутки. Но оба были счастливы. Оба работали: Ирина — фармацевтом в аптеке, тридцать две тысячи, Павел — сварщиком на стройке, шестьдесят. Первые два года жили в съёмной однушке. Потом Ирине досталась от деда двухкомнатная квартира — пятьдесят два квадратных метра, кирпичный дом на улице Ставропольской. Район хороший, до центра двадцать минут, рядом школа, поликлиника, рынок. Квартира была старая — обои отклеивались, линолеум вздулся, ванная в ржавых подтёках. Но своя. После съёмных углов — своя. Ирина с Павлом вложили в ремонт всё, что накопили, — четыреста двадцать тысяч. Павел после работы приезжал и до полуночи клал плитку, менял трубы, выравнивал стены. Ирина красила, клеила обои, выбирала мебель. Четыре месяца без выходных

Валентине Григорьевне было семьдесят шесть лет. Жила она в однокомнатной квартире в Саратове, тридцать один квадратный метр, пятый этаж без лифта. Район — Заводской, дом панельный, семьдесят второго года. Батареи еле грели, окна деревянные, из щелей дуло так, что на подоконнике замерзала вода. Но Валентина Григорьевна не жаловалась. Она вообще никогда не жаловалась. Муж её, Геннадий, умер одиннадцать лет назад. Рак лёгких, сгорел за четыре месяца. После его смерти Валентина Григорьевна твёрдо решила: она никому не будет обузой. Ни детям, ни государству. Похороны Геннадия обошлись тогда в восемьдесят тысяч — гроб, место, оградка, поминки. Денег не было, занимали у соседей, отдавали полтора года. Валентина Григорьевна поклялась себе, что её похороны не лягут на детей ни одной копейкой. И начала копить. Пенсия у неё была четырнадцать тысяч триста рублей. Коммуналка — четыре двести. Лекарства — две с половиной. На еду оставалось около семи тысяч. Валентина Григорьевна ужимала себя как могл

Людмила Васильевна овдовела в шестьдесят один год. Муж умер внезапно — инсульт прямо на даче, скорая не успела. После похорон осталась она одна в трёхкомнатной квартире в Туле, семьдесят два квадратных метра, третий этаж кирпичного дома на улице Кутузова. Квартира хорошая, ещё мужу от завода давали в восемьдесят девятом году. Детей у Людмилы Васильевны двое. Дочь Татьяна, сорок три года, жила в Туле, в двадцати минутах от матери. Сын Олег, тридцать восемь лет, перебрался в Москву ещё в двадцать пять. Женился на москвичке, жил в её однушке на Бутово, работал менеджером в какой-то фирме, толком никто не знал в какой. С первого дня после похорон всё легло на Татьяну. Она приезжала к матери каждый день. Привозила продукты, готовила на три дня вперёд, раскладывала таблетки по ячейкам — утро, обед, вечер. Людмила Васильевна после смерти мужа начала сдавать: давление прыгало, сахар полез вверх, ноги отекали. Участковый терапевт направил к эндокринологу, эндокринолог — к кардиологу, кардиолог

Вера Николаевна гладила пальцами холодное стекло фоторамки. С портрета на нее смотрел смеющийся трехлетний малыш с огромными карими глазами и шрамом над левой бровью. Этот шрам остался у Дениски на всю жизнь — память о том дне, когда родная мать, завернув его в грязное одеяло, выбросила в мусорный бак за гаражами. Тогда стоял ноябрь. Мальчика чудом спас дворник. А потом в его жизни появилась Вера. Вере было тридцать семь, она не могла иметь своих детей. Когда она увидела в детдоме этого затравленного, кашляющего волчонка, который прятался под кроватью от любого резкого звука, ее сердце просто разорвалось на части. Она оформила усыновление. Двадцать два года Вера Николаевна не жила для себя. Она жила только Денисом. Мальчик достался ей с целым букетом диагнозов: тяжелая астма, задержка развития, неврозы. Вера ушла с хорошей должности начальника отдела, устроилась работать на дом диспетчером, чтобы возить сына по врачам, массажам и логопедам. Она продала мамину дачу, чтобы оплачивать луч

Ирина Васильевна с трудом поднялась со стула. Правое колено тут же отозвалось знакомой, тянущей болью, которая словно раскаленным гвоздем прошила ногу от бедра до самой пятки. В свои пятьдесят шесть лет Ирина работала кондитером на хлебозаводе. Смена — двенадцать часов на ногах. Жара от печей, тяжелые противни с эклерами и заварным кремом. К вечеру суставы опухали так, что привычные зимние сапоги приходилось расстегивать наполовину. Врач в районной поликлинике еще год назад сказал прямо: «Ирина Васильевна, хрящ стерся. Нужна операция по замене сустава. По квоте очередь года три, не меньше. А если платно и с хорошим импортным протезом, готовьте полмиллиона». С того дня Ирина начала копить. Она брала дополнительные смены в выходные, пекла торты на заказ для соседей по ночам, отказывала себе во всем. Не покупала новую одежду, перешивала старые платья, питалась заводским браком и дешевой крупой. И она смогла. На ее банковском вкладе лежала огромная, выстраданная потом и бессонными ночами с

Антонина Петровна, женщина 55 лет, сжимала в руках ручку своей старой, видавшей виды клеенчатой сумки. Сердце колотилось от волнения, пока поезд «Воркута-Москва» медленно подползал к перрону. Она ехала делать главный сюрприз в жизни своей единственной племянницы, Леночки. Внешний вид ее ничем не выдавал новоиспеченную миллионершу: потертый пуховик, который она носила последние лет семь, стоптанные сапоги-дутики и эта самая сумка, купленная когда-то на рынке за триста рублей. Но внутри, в потайном кармашке, лежало то, что должно было изменить жизнь Лены навсегда. Всего месяц назад Антонина продала свой бизнес на Севере – процветающую сеть продуктовых магазинов, которую строила двадцать лет. Деньги она вложила в недвижимость, и первым делом купила просторную трехкомнатную квартиру в Москве, в хорошем новом районе. Квартира площадью 92 квадратных метра, с панорамными окнами и отделкой, стоила ей 25 миллионов рублей. Она уже представляла, как вручит ключи и дарственную оторопевшей племянни

Анна Петровна, женщина пятидесяти пяти лет в простом плаще и очках с тонкой оправой, устало выруливала со стоянки гипермаркета. Ее старенькая «Ока», служившая верой и правдой почти пятнадцать лет, натужно пыхтела, но исправно ехала. Выезд на главную дорогу ей нагло перегородил сияющий белый внедорожник, размером с небольшую квартиру. Анна Петровна терпеливо подождала пять минут, десять. Никто не выходил. Наконец, дверь джипа распахнулась, и из-за руля выпорхнула девица лет двадцати пяти. Вся с иголочки: идеальная укладка, губы уточкой, в руках телефон последней модели. Не обращая ни на кого внимания, она громко обсуждала с подругой свой свежий маникюр. Анна Петровна деликатно посигналила. Коротко, один раз. Фифа лениво повернула голову, и ее лицо исказила брезгливая гримаса. Она демонстративно медленно закончила разговор, нажав отбой, и подошла к «Оке». — Ты чего сигналишь, старая? Не видишь, королева паркуется? — пропела она наглым голосом. — Девушка, будьте добры, отъедьте, вы перекр