Проза Софьи Крайней

Виктор Сергеевич снял очки и положил их на стол. Аккуратно, параллельно краю папки. – Вы понимаете, что здесь написано? Я смотрела на документ. Те же страницы, что девять лет назад. Та же плотная бумага, те же печати. Только теперь строчки сливались в серые полосы. – Марина Андреевна? – Да, – я откашлялась. – То есть нет. Не совсем. Он вздохнул. За окном шумел проспект, февральское солнце било в стёкла, и мне хотелось встать и уйти. Просто уйти — от этого кабинета, от папок на стеллажах, от собственного развода. – Объясню проще. По условиям этого документа вам причитается не стандартная компенсация. Вам причитается половина всего совместно нажитого. Плюс квартира целиком. Я моргнула. – Какая квартира? – Та, в которой вы живёте. Она записана на вашего мужа, но согласно пункту восемь-три, в случае расторжения брака по инициативе супруги при подтверждённом нарушении супружеской верности... Он говорил, а я не слышала. Половина всего. Квартира. Подтверждённое нарушение верности. – Подождите

Я увидела их через стекло. Суббота, три часа дня. Я шла мимо кафе на углу Садовой — того самого, куда мы с Леной ходили после моего развода. Она заказывала мне какао с маршмеллоу и говорила: «Забудь его, он негодяй, ты заслуживаешь лучшего». И вот теперь она сидела за столиком у окна. С ним. Я остановилась посреди тротуара. Какой-то мужчина с собакой обошёл меня, бросив недовольный взгляд. Но я не могла пошевелиться. Ноги будто приросли к асфальту. Игорь держал её за руку. Мой бывший муж. Отец моих детей. Человек, с которым я делила восемь лет жизни, квартиру, мечты. Человек, который два года назад сказал мне: «Я больше не люблю тебя». А теперь он глядел на мою сестру так, как когда-то глядел на меня. Лена засмеялась. Я ведь не слышала смеха через стекло, но увидела, как она запрокинула голову, как блеснули её зубы. На ней был красный шарф — я же сама подарила ей его на день рождения два года назад. За месяц до развода. Игорь наклонился к ней и поцеловал. Звуки улицы стали далёкими, пр

Я стояла у окна в коридоре онкологии и смотрела, как стынет кофе в пластиковом стаканчике. Полтора месяца я приходила сюда каждый день. И всякий раз уходила с ощущением, что внутри меня что-то медленно рвётся на части. Отцу оставалось два месяца. Может, меньше. Пальцы машинально нашли ремешок на запястье. Потёртая кожа, старый механизм — папин подарок на восемнадцатилетие. Он сказал тогда: «Чтобы ты всегда знала, что время — самое ценное». Теперь я знала это слишком хорошо. – Марина. Я обернулась. Дмитрий Сергеевич замер в трёх шагах от меня. Белый халат, тени под глазами, руки в карманах. Сорок лет, короткая стрижка с проседью на висках — я изучила его за эти недели лучше, чем некоторых знакомых за годы. – Как он сегодня? — спросила я. – Стабильно. — Он подошёл ближе. — Ночь прошла спокойно. Сейчас спит. Я кивнула. За полтора месяца я выучила этот язык. «Стабильно» означало — не лучше. – Вы опять без завтрака? — Он кивнул на мой стаканчик. – Кофе — это почти еда. Он не улыбнулся. Прос

Я проверяла почту, когда увидела уведомление из банка. Ежемесячный отчёт по карте мужа. Андрей сам подключил меня к оповещениям три года назад. Сказал — так удобнее следить за расходами. Я никогда не открывала эти письма. Зачем? Мы доверяли друг другу. Но в тот вечер я кликнула. Не знаю почему. Может, палец соскользнул. Может, что-то ёкнуло внутри. Неважно. Я открыла. Строчки расходов: бензин, продукты, подписка на музыку. Всё обычное. А потом взгляд зацепился за одну строку. «Детский дом №12. 30 000 руб.» Я перечитала трижды. Палец застыл на экране. Тридцать тысяч. Каждый месяц. Я пролистала вниз — и увидела то же самое. Месяц за месяцем. Год за годом. Десять лет переводов в детский дом. С самого начала нашего брака. На кухне тикали часы. Холодильник гудел. А я сидела с телефоном и не понимала, что вижу. Мы женаты десять лет. У нас двое детей. Соне девять, Мише шесть. Мы копим на отпуск, считаем каждую крупную покупку. И всё это время мой муж переводил тридцать тысяч в месяц. Куда-то.

Двадцать тысяч. Каждый месяц. Все эти годы. Экран его телефона светился на столе, пока Андрей наливал кофе. Уведомление от банка: «Списано 20 000 р. Алименты». Он даже не глянул. Привык. И я привыкла. За восемь лет брака научилась не замечать эту строчку в наших расходах. Двадцать тысяч — это отпуск, который мы откладываем. Ремонт, который ждёт третий год. Но это же его сын. Был его сын. До вчерашнего дня. *** Светлану я узнала сразу, хотя видела её всего дважды. Один раз на старой фотографии, второй — когда она приходила скандалить из-за задержки денег. Это было лет пять назад. Андрей тогда потерял работу, и перевод опоздал на неделю. Она орала так, что соседи выглядывали. Теперь она стояла в супермаркете у стеллажа с вином. Худая, крашеная блондинка в мятой куртке. В корзине — две бутылки и пачка сигарет. Я хотела пройти мимо. Просто пройти и забыть. Но она меня заметила. – О! Новая жена! Голос резанул по ушам. Люди у касс обернулись. Щёки вспыхнули. – Здравствуйте, Светлана. – Какая

Я смотрел на браслет с зелёным камнем. Он лежал на журнальном столике, там, где она его оставила. Вчера. Восемь месяцев — и вся жизнь вверх дном. А теперь браслет на столе. Без руки, для которой я его покупал. Я потёр переносицу. Привычка, от которой Марина пыталась меня отучить. Говорила — морщины будут. Теперь уже можно не стараться. На телефоне — фото с конференции. Мы стоим в группе спикеров, случайно рядом. Она в сером пиджаке, я в синей рубашке. Ещё не знакомы. Ещё просто два человека в кадре. Ноябрь. Восемь месяцев назад. *** Конференция по маркетингу. Третий ряд, крайнее кресло. Я опоздал, тихо сел. Рядом — женщина. Записывала что-то в блокнот, настоящий, бумажный. Кто сейчас вообще так делает? Я скосил глаза. Стрижка каре, зелёные глаза. На шее — маленькая родинка. Почему я это заметил? Спикер шутил про нейросети. Она улыбнулась. Уголком губ, сдержанно. В перерыве столкнулись у кофейного автомата. Я неловко ткнул не ту кнопку, получил какао вместо американо. – Хороший выбор, –

Чашку я ставлю в семь утра. Каждый день. Синяя, с отбитой ручкой — ещё Валина, жены. Она любила из неё пить, а я теперь из неё сигнал подаю. Подоконник холодный, пальцы мёрзнут. Но я ставлю чашку на край, чтобы снизу было видно. Третий этаж — не высоко, но и не близко. Маргарита говорит, что видит хорошо. Я ей верю. На плите остывает кофе — растворимый, другого не держу. Холодильник гудит в углу, старый, ещё советский. А я стою у окна и смотрю вниз. Двор просыпается медленно. Дворник скребёт лопатой, голуби ходят по снегу как хозяева. Детей ещё нет — рано. Потом набегут, будут орать на площадке, и я буду смотреть сверху и думать: вот жизнь. Идёт себе. А моя — замерла. Нет. Не замерла. Держится. На синей чашке с отбитой ручкой и на соседке с первого этажа. *** Два года назад я чуть не умер. Тихо так, без драмы — просто давление подскочило, и я упал между ванной и коридором. Узкое место, неудобное. Пол холодный, кафель. Я лежал и думал: надо встать. Не мог. Трое суток. Потолок плыл. Я то

Две полоски. Я смотрела на тест и не верила. Проверила ещё раз — поднесла к свету, повернула. Две. Пальцы не слушались. Я прижала тест к груди, как будто он мог исчезнуть. Шесть недель. Внутри меня уже шесть недель жил кто-то, о ком я даже не подозревала. Кран капал. Белый кафель ванной слепил глаза. А я стояла босиком на холодном полу и улыбалась так, что лицо не слушалось. Игорь. Надо позвонить Игорю. Телефон лежал на стиральной машине. Я схватила его и набрала рабочий. Гудки тянулись вечность. – Да? — его голос был деловым. — Что случилось? – Я... — голос сорвался. — Игорь, я беременна. Пауза. Секунда, две, три. – Ты уверена? – Тест. Две полоски. Я сделала два теста, оба... – Ладно, — он перебил. — Вечером поговорим. Я на совещании. Гудки. Я опустила телефон. Поговорим. Конечно. Вечером. Он же просто на работе, ему неудобно. Вечером он придёт, и мы будем смеяться, и он обнимет меня, и скажет что-нибудь глупое про то, как будет учить сына играть в футбол. Или дочь — в шахматы. Он же

Я крутила кольцо на среднем пальце и смотрела на дверь. Обычная дверь. Коричневая, с глазком и номером сорок семь. За ней — родители Кости. – Не нервничай, — Костя сжал мою руку. — Они хорошие. Правда. Я кивнула. Восемь месяцев вместе — и только сейчас знакомство с семьёй. Костя не торопил. Говорил: «Когда будешь готова». Месяц назад я сказала «да» на его предложение, и вот теперь стояла перед этой дверью. Он позвонил. Щёлкнул замок. Женщина на пороге улыбнулась — но я сразу заметила, что улыбка не дошла до глаз. Худощавая, волосы гладко зачёсаны назад. Прямая спина — будто струна. – Проходите, проходите, — она посторонилась. — Костя, что ж ты девушку на пороге держишь. – Мам, это Марина. – Я помню, — она кивнула мне. — Раздевайтесь. Тапочки вот. Я переступила порог. В прихожей пахло чем-то чуть затхлым — закрытым пространством, старыми куртками на вешалке. На полу лежал коврик, вытертый посередине. – Тамара, кто там? — густой голос из глубины квартиры. – Костя с невестой. Слово «невес

Вика сказала это в субботу утром, за завтраком. Между глотком чая и куском бутерброда. – Я хочу сменить фамилию. Ложка замерла над чашкой. Тиканье часов на стене стало громче. – На твою, – добавила дочь. – На Мельникову. Я поставила ложку. Медленно. Что-то сжалось под рёбрами — там, где обычно селится тревога. – Почему? Вика посмотрела прямо. Не отвела глаз. Подбородок чуть приподнят — точь-в-точь отцовский жест. – Потому что не хочу быть Вороновой. Не хочу носить его фамилию. «Его» — это отец. Бывший муж. Человек, который полтора года назад собрал вещи и переехал к женщине из своего отдела. Человек, который за последние шесть месяцев не позвонил дочери ни разу. – Вика... – Мам, я серьёзно. Ей четырнадцать. В этом возрасте всё серьёзно. Каждая обида — навсегда. Каждое решение — окончательное. Но я же видела её глаза. Тёмные. Как у Сергея. И в них — не каприз. Боль. – Ладно, – сказала я. – Давай поговорим об этом. *** Разговор растянулся на неделю. Вика приносила аргументы. Я слушала. Н