Мама на паузе

Утром четвёртого дня я встала часов в семь, приготовила завтрак. Затем написала на листе бумаги расписание.По пунктам. Крупным почерком, чтобы ни у кого не возникло вопросов. И повесила лист на холодильник, закрепив магнитом. Дима вышел из спальни, зевая. – Ты чего так рано? – Я каждый день так рано. Он пожал плечами. Галина Петровна появилась в восемь. Свежая, отдохнувшая. Маникюр на месте. Улыбка. – Доброе утро! Завтрак? Молодец. Я села за стол. Спокойно. Руки не дрожали. – Галина Петровна. Дима. Я хочу предложить вам кое-что. Они оба посмотрели на меня. – Вы говорите, что я просто сижу дома. Что с четырьмя детьми – это несложно. Что вы работали и растили двоих. Хорошо. Я вам верю. Пауза. Галина Петровна нахмурилась. – Сегодня я ухожу. В девять утра. Вернусь в семь вечера. Десять часов. – Куда? – Дима поставил чашку. – Неважно. Куда-нибудь. Расписание дня – на холодильнике. Всё написано. Дозировки, адреса, время. Вам нужно просто прожить один день так, как я живу каждый день. Галина

Жара на детской площадке стояла такая, что даже качели казались раскаленными. Мы с Мариной сидели на единственной скамейке в тени, пытаясь хоть краем глаза следить за своими сокровищами. Моя Алина и ее сын носились по горкам, а маленький Тошка мирно спал в коляске. – Яна, смотри, – тихо ткнула меня Марина локтем. – Инга какая-то… отрешенная. Инга сидела на соседней лавочке, почти не двигаясь. Её Лиза рисовала палочкой на земле, но мама словно не видела. Взгляд был пустой, устремленный куда-то вдаль, за забор. На её лице читалась такая усталость, которая копится годами. – Эй, – окликнула я её. – Ты с нами? Или уже в отпуске мысленно? Она вздрогнула, обернулась. Попыталась улыбнуться, но получилась какая-то кривая, печальная гримаса. – Девочки, вы же знаете моего бывшего, Андрея. И Лизку мою, – сказала она вместо приветствия. Мы кивнули. Знаем. Историй про «папу, который разрешает» мы от Инги слышали немало. Но сегодня в её голосе было что-то новое. Не просто жалоба, а тихое, леденящее о

У нас красивая квартира. Два окна на юг, кухня-гостиная, спальня, кабинет. Ремонт Дима делал сам, выбирал плитку, цвет стен, даже ручки на дверях. Когда приходят гости, все говорят: «Какой уютный дом». Я киваю. Улыбаюсь. Не рассказываю, что в этом уютном доме есть вещи, которые знают обо мне больше, чем любой человек. На кухне, у правого края столешницы, лежит пробковая подставка. Круглая, с логотипом какого-то итальянского кафе. Дима привёз из командировки лет пять назад. Бросил на стол – «держи, сувенир». С тех пор подставка живёт на этом месте. Каждое утро Дима ставит кружку с кофе не на неё, а рядом. На голую столешницу. Каждое утро остаётся мутный круг, и я его вытираю. Как-то раз я переставила подставку ближе к его месту. Прямо под руку. Он всё равно поставил мимо. Я переставила ещё раз. Он посмотрел, взял подставку, отодвинул и поставил кружку на стол. Молча. Не назло. Он просто не думает об этом. Это же мелочь. Круг на столешнице – мелочь. Тряпка – мелочь. Тридцать секунд моего

Марина позвонила мне во вторник вечером. Голос был такой, что я сразу поняла – не спрашивай, просто слушай. И я не спрашивала. – Яна, ты можешь ко мне зайти? Дети уснули. Я накинула куртку и через две минуты уже стояла возле ее калитки. Мы живем в одном поселке уже шесть лет. Выручаем друг друга – я могу забрать Ваню из сада, она подбросит моих дочек до школы. Обычные дела. Но в тот вечер Марина выглядела иначе. Сидела на кухне, руки обхватили кружку с чаем. Под глазами – тени. И не те привычные тени от недосыпа, которые у неё на самом деле уже лет пять не сходят. Другие. Глубокие. – Свекровь уехала, – сказала она. – Так рано? Она же до субботы должна была у вас быть. Или до пятницы? – До пятницы, но уехала. Вчера. И рассказала мне всё. С самого начала. *** Свекровь приехала в четверг утром. Рейс из Аликанте приземлился в пять, Дима встретил её в аэропорту. Я как раз доваривала кашу для детей и гладила Максиму рубашку, когда услышала, как хлопнула входная дверь. – Мариночка! – голос Га

Начало истории здесь: Я позвонила маме и сказала, что приеду в субботу. Олег остался с Алисой и Алиной, а я взяла Тошку — моего универсального пропуска в любые сложные эмоциональные территории. Его присутствие как-то автоматически смягчало углы. Мама встретила нас как обычно: с блинами. Но на этот раз я настояла, чтобы она села и ничего не делала. Мы поели, Тошка увлекся старыми мамиными пуговицами, рассыпанными в коробочке, и установилось хрупкое, зыбкое затишье. — Мам, — начала я, когда чай был разлит по чашкам. — Я прочитала папин дневник. Она не вздрогнула, лишь медленно опустила свою чашку на блюдце. Звякнуло. — Ну и? — спросила она спокойно. — Что ты поняла? — Я поняла, что он... очень страдал. Что он не был просто алкашом. Он был сломан. — Сломан, — повторила мама. — Да, это хорошее слово. Он сломался, когда его вытолкнули со службы. Как будто вынули стержень. И все, человек кончился. В ее голосе не было злости. Была усталость. Усталость от воспоминаний, которые она тащила на се

Я вышла на работу, когда моей младшей дочке было полтора года. Ей сейчас два. Мише – шесть. И до сих пор, вот прямо сейчас, пока я пишу это, – я чувствую себя предателем. И ведь вышла на работу я не потому что хотела, а потому что ипотека. Вот, сказала. Без прикрас. Без красивых слов про самореализацию. Просто ипотека. Та самая, за которую мы с Антоном когда-то, в приступе оптимизма, подписались на двадцать пять лет. Она висит на мне, как бетонный жилет. И каждый месяц, когда приходит платёжка, я чувствую себя не героиней-добытчицей, а загнанной лошадью. Которая тащит воз. В котором дети, садик, няня, кредит. Да, я люблю свою работу. Мне нравится вести клиентов, договариваться, чувствовать азарт от закрытой сделки. Но это любовь с оговоркой «несмотря ни на что». Несмотря на то, что в восемь утра Даша, которую вот-вот заберёт няня, рыдает у меня на шее так, будто я её бросаю в волчью стаю. Несмотря на телефон, который уже трещит: «Лена, отчёт!», «Лена, клиент ждёт!», «Лена, где презента

Первую часть истории можно прочитать здесь: Игорь Сергеевич сидел за столом. Очки на носу, пиджак на вешалке. Перед ним – два листа бумаги. Лена не видела, что на них написано. – Садись, Лена. Она села. Спина прямая. Руки на коленях. – Лена, я буду прямо. Три больничных за месяц – это проблема. Не лично для меня, для компании. Мы теряем клиентов. «Альфа» чуть не ушла. Наталья вытянула, но это не её зона. – «Альфа» – мой клиент. Я вела их два года. – Вела. Но сейчас тебя нет. Сейчас ты то здесь, то дома. Клиент не может ждать, пока у тебя ребёнок выздоровеет. – Дети болеют, Игорь Сергеевич. Это нормально. Любой педиатр скажет – три–пять раз в сезон. Это не моя вина. – Я не говорю, что твоя вина. Я говорю, что компания не может работать в таком режиме. Он снял очки. Положил на стол. Посмотрел ей в глаза. – Лена, ты хороший специалист. Но, может, сейчас не твоё время? Может, дети подрастут, ты вернёшься. А пока – поищи что-нибудь гибкое. Фриланс, удалёнку. Без привязки к офису. – Вы пред

Осень в этом году была затяжной и мокрой. За окном маминой гостиной дождь стучал по подоконнику, а я сидела на табуретке перед разверзнутым шкафом-стенкой и думала, что ненавижу эти «генеральные разборы». Мама, конечно, называла это «легкой ревизией», но когда тебе за семьдесят, «легкое» – это чашка чая, а не выгребание хлама из верхних антресолей. – Янусь, может, хватит? – мамин голос донесся из кухни. – Чай остывает. – Сейчас, мам, еще одну полку, – буркнула я, на цыпочках пытаясь достать очередную картонную коробку. Тошка, слава богу, спал после обеда в маминой спальне, и это было единственное благословение этого дня. Коробка была легкой, но пыльной. Я спустила ее на пол и чихнула. На крышке криво синими чернилами было выведено: «Алешины вещи». Сердце почему-то ёкнуло. Алешины. Папины. Мы с мамой никогда специально не разговаривали об отце. После его смерти, когда мне было четырнадцать, его имя стало тихим табу. Не запретным, нет. Просто болезненным, как старый синяк, который не бол

«Девочки, спасибо мужу – помог вчера Даню с математикой!» Я перечитала это сообщение в родительском чате трижды, лежа в кровати. Помог. Своему ребёнку. С математикой. Я отложила телефон. Подняла. Перечитала ещё раз. А потом полезла в чат выше. И тут же нашла ещё. «Муж посидел с детьми, пока я была у врача – золотой!» «Мой сегодня сам отвёл в сад. Прям герой!» И ни одного – ни единого – сообщения, где мама пишет: «Спасибо мне, я сегодня покормила собственных детей завтраком». Потому что это нелепо. Потому что это не подвиг, а просто жизнь. Но когда папа делает то же самое – это событие. Праздник. Повод для аплодисментов. И я поняла, что у меня свербит. Олег уже сидел с Тошкой на кухне. Кашу грел он. Тошку усадил он. Нагрудник нацепил – тоже он. Я стояла в дверях и смотрела, как Олег запихивает ложку Тошке в рот, а тот выдувает пузыри из овсянки и очень довольно хохочет. На подбородке у ребёнка каша. На футболке у Олега – тоже каша. На полу – лужица, которая когда-то была компотом. И во

Дверь хлопнула – Олег увёз девчонок в школу. Тошка канючил в коридоре, что его не взяли с собой, а потом переключился на кота, пытаясь поймать его за хвост. Кот огрызнулся и запрыгнул на подоконник, подобрав свой пушистый хвост. В этой утренней суете зазвонил телефон. Лена. Мы с ней познакомились в роддоме. Лежали в соседних палатах и родили в один день – она Дашу, я Тошку. Сначала просто переписывались в чате для мам, потом стали созваниваться, потом стали близкими подругами. Из тех, кому звонишь не чтобы пожаловаться, а чтобы поболтать. Но в тот день голос у неё был другой. Ровный и тихий. Так говорят, когда уже отплакали. – Ян, можешь говорить? Тошка залез на стул и тянулся к сахарнице. Я переставила её в шкаф. – Могу. Что случилось? И она рассказала. *** Началось всё примерно месяц назад. Мише, старшему, шесть. Ходит в подготовительную группу. Даше два – сидит с няней пять дней в неделю. Лена на работе. Каждый день с восьми до шести. Менеджер по продажам. Полгода назад вернулась из