Реки чувств | Екатерина Андреева

Все лето я выслушивала чужие проблемы и раздавала мудрые советы направо и налево. А в следующем году я приехала к родственникам мужа только поболтать о погоде и пить чай. И знаете что? Мне плевать, что они обо мне думают. Меня зовут Марина, мне тридцать один год. Замужем за Денисом уже четыре года, детей пока нет — сначала карьеру строили, потом ремонт затеяли. По образованию я маркетолог, но всегда любила общаться с людьми и как-то умела находить правильные слова в сложных ситуациях. С мамой Дениса, Валентиной Сергеевной, у нас всегда были хорошие отношения. Не сказать что теплые, но вполне приличные. Она никогда не лезла с советами про борщ и внуков, я не критиковала её привычку звонить сыну по три раза на дню. Баланс, понимаете? И вот в марте прошлого года Валентина Сергеевна позвонила мне. Не Денису, а именно мне. — Мариночка, ты же у нас психолог по жизни, правда? — начала она издалека. Я не психолог. Но почему-то многие так считают, если ты умеешь слушать и не перебивать. — Ну,

Лариса вышла из больницы в половине одиннадцатого. Смена выдалась тяжёлой — двое в реанимации, один не дотянул до утра. Она устала так, что ноги подкашивались. Хотелось только одного: добраться до дома, выпить горячего чаю и забыться. Обычно она ходила через центр, но сегодня сил на лишние двадцать минут не было. Лариса свернула к старой водонапорной башне — там, за ржавым забором, тропа выводила прямо к её улице. Путь неприятный: заросли бурьяна, разбитые бутылки, запах мочи и гнили. Но короткий. Фонарь у башни не горел. Лариса достала телефон, включила фонарик и пошла вдоль забора. Под ногами хрустело стекло. Где-то вдалеке играла музыка — видимо, у кого-то гуляли. — Эй. Голос прозвучал справа, из темноты. Лариса вздрогнула и подняла телефон. В свете фонарика появилось лицо — молодое, небритое, с узкими глазами. — Телефончик дай, — сказал парень негромко. — Добром прошу. Сердце ухнуло вниз. Лариса попятилась, но сзади раздался смешок. Обернулась — там стоял второй. Повыше, пошире. В

Мы с Данилой встречались три месяца. Всё шло хорошо — цветы, рестораны, долгие разговоры до утра. Он был внимателен, заботлив, умел слушать. Я уже начала думать, что это оно — то самое. И вот однажды он предложил познакомиться с его мамой. — Мама очень хочет тебя увидеть, — сказал Данила, целуя меня в макушку. — Приезжай в субботу на обед. Она готовит потрясающе. Я согласилась. Почему бы и нет? Нормальный этап отношений. Правда, немного смутило, что он сразу добавил: — Только ты уж постарайся произвести хорошее впечатление. Мама у меня строгая, принципиальная. Не всех одобряет. Я усмехнулась. Мне тридцать лет, своя квартира, хорошая работа в крупной компании, высшее образование. Я не курю, не пью, веду здоровый образ жизни. Чего мне бояться? Но всё равно внутри что-то ёкнуло. Интуиция, что ли. К субботе я подготовилась основательно. Купила букет хризантем — узнала, что Алевтина Сергеевна их любит. Выбрала неброское бежевое платье до колена, туфли на невысоком каблуке. Макияж лёгкий, п

То, что вы сейчас прочтёте — воспоминание из прошлого воплощения одной моей знакомой. Она рассказала мне эту историю после того, как специалист помог ей вспомнить, что именно тянется за ней тяжёлым грузом из прошлой жизни. Конечно, детали могли стереться или исказиться за столько лет, поэтому я позволила себе немного художественной обработки. Но суть осталась прежней. И самое страшное — последствия того давнего выбора преследуют эту женщину до сих пор. Ярмарка в слободе Красный Яр гремела с самого утра. Торговцы зазывали покупателей, дети носились между рядами, а воздух пропитался запахом свежей выпечки, мёда и пряностей. Девушки в нарядных сарафанах прогуливались вдоль лавок, выбирая ленты и бусы. Смех, музыка, радость — всё это казалось таким далёким для Марфы. Она стояла у края торговой площади, прижимая к груди потёртую холщовую сумку. В ней лежали последние гроши — те, что мать дала на хлеб и соль. Марфа смотрела на богатых купеческих дочек, которые небрежно перебирали дорогие тк

Февральский вечер опускался на город с той особенной стремительностью, которая свойственна только зиме. В четыре часа дня ещё светло, а к пяти уже сумерки окутывают улицы, превращая дома в тёмные громады с редкими светящимися окнами. Я возвращался с работы привычным маршрутом — от станции метро через старый квартал, мимо продуктового магазина, потом переулком к своему дому. Двадцать минут пешком, если не останавливаться. Переулок этот я знал наизусть. Кирпичная пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, потом серая девятиэтажка, детская площадка с покосившимися качелями, ещё один дом — панельный, советский, с широкими подоконниками. Обычный спальный район, каких в городе сотни. Возле панельного дома, прямо у входа в подъезд, я заметил собаку. Дворняга среднего размера, рыжевато-палевого окраса с тёмными подпалинами на морде и ушах. Сидела неподвижно, словно изваяние. Поза напряжённая — спина прямая, уши настороже, взгляд устремлён в одну-единственную точку: на металлическую дверь подъезда

Хутор Каменка лепился к самому краю Воронежского заповедника, где вековые дубравы переходили в болотистые низины. В покосившейся избушке с провалившимся крыльцом доживал свой век старый объездчик Трофим. Жена умерла давно, дети разъехались по городам, писали редко. Остался он один. Вернее, не совсем один. С ним жил ворон. Настоящий, чёрный, с мощным клювом и умным, почти человеческим взглядом. Прибился птенцом лет пять назад — выпал из гнезда, крыло сломано. Трофим выходил, а тот и остался. Назвал его Карлыч, потому что смотрел ворон строго, как бывший начальник Трофима — Пётр Карлович, завлесхоз. Карлыч был не просто птицей. Он охранял двор от чужих котов, таскал в клюве дрова к печке (маленькие, но всё же), каркал, когда кто подходил к калитке. По утрам будил Трофима резким "кррак!" прямо над ухом. Спал на спинке старого кресла, а по вечерам садился на плечо и слушал, как Трофим читает вслух газету. Слушал внимательно, наклонив голову набок. В начале июня Карлыч исчез. Улетел на рас

Маршрутка тряслась на ухабах лесной дороги, как больной зуб. За окнами — сплошная чернота, только иногда мелькали стволы сосен в свете фар. Внутри пахло соляркой, мокрой одеждой и дешёвыми сигаретами. Водитель Семёныч вёл машину уверенно, дорогу эту знал наизусть — сорок лет за баранкой, из них двадцать пять на этом маршруте. Посёлок Ключи — райцентр Берёзовск, туда-обратно, пять раз в неделю. Скучно, но надёжно. Пассажиров было пятеро. На переднем сиденье дремал Толик, механик с лесопилки, на заднем ряду — Зинаида Петровна, учительница на пенсии, с авоськой картошки. Рядом с ней — молодая мать Светка с трёхлетним сынишкой Мишуткой. Мальчишка не спал, прилип носом к стеклу. — Мам, а медведи тут есть? — спросил он вдруг. — Спи, Мишутка, — отмахнулась Светка. — Какие медведи зимой? — Есть, — буркнул Толик, не открывая глаз. — Шатуны бывают. Те, что не залегли вовремя. Злые, голодные. Светка побледнела, прижала сына к себе. — Не пугай ребёнка, — одёрнула Зинаида Петровна. А на заднем сид

Игорь приехал в Серебряный Берег 8 ноября, в день своего тридцатилетия. Никто не поздравил — он отключил телефон ещё в поезде и выбросил сим-карту в мусорку на вокзале. Последние восемь месяцев он просыпался с мыслью о том, что жизнь — это ошибка, которую нужно исправить. Работа в проектном институте превратилась в пытку. Каждое утро Игорь садился за компьютер и смотрел на чертежи, не понимая, зачем он это делает. Дома было ещё хуже — пустая квартира, холодильник с просроченными продуктами, окна, в которые он боялся смотреть, потому что там был только серый двор и такие же серые дома. Психотерапевт выписала антидепрессанты. Игорь пил их две недели, потом перестал — таблетки не возвращали желание жить, они просто делали пустоту более терпимой. «Уедь куда-нибудь», — написала мать в последнем сообщении, которое он прочитал перед отключением телефона. Он уехал. Серебряный Берег оказался умирающим посёлком на берегу Белого моря. Двадцать три дома, из которых жилыми были от силы десять. Ма

Декабрьская ночь легла на Мурманское шоссе тяжёлым саваном. Виктор Соловьёв вёл свой «Вольво» уже двадцать второй час подряд. Глаза слипались, веки наливались свинцом. Впереди — ещё триста километров до дома, до жены Ларисы, до тёплой постели. Тридцать восемь лет за баранкой научили его многому. Он видел лосей, перебегающих трассу на рассвете. Однажды чуть не врезался в опрокинутую «Газель». Спасал людей из горящей легковушки под Кандалакшей. Но то, что случилось в ту ночь, перевернуло всё его понимание мира. Снег валил стеной. Дворники скрипели монотонно, убаюкивающе. Виктор тряхнул головой, включил радио погромче. Где-то на сто восемьдесят седьмом километре, там, где дорога петляет меж сопок, он увидел огонь. Не пламя. Огонь в прямом смысле — два жёлтых, немигающих пятна света на обочине. Сердце ёкнуло. Виктор сбросил скорость, всматриваясь в метель. Огни не двигались. Стояли. Смотрели прямо на него. — Волк? — пробормотал он себе под нос. Фура остановилась в пятнадцати метрах. Викто

Марина вышла из метро на "Василеостровской" в половине одиннадцатого вечера. Снег валил так, что фонари превращались в размытые жёлтые пятна. Она шла, утопая по щиколотку, и думала о том, что надо было взять такси. Но денег оставалось до зарплаты совсем мало, а до дома — пятнадцать минут пешком. Телефон завибрировал. Мать. Марина сбросила вызов, не глядя. Потом сразу пришло сообщение: "Маринка, ну ответь хоть раз. Прошло уже полгода." Полгода и три недели, если точно. Она сунула телефон в карман и свернула во двор. Здесь было тише — ветер не продувал так сильно между домами. Старая пятиэтажка, куда она переехала после того как... после всего... стояла в глубине двора, облупленная и серая даже под снегом. Марина остановилась. Кто-то играл на скрипке. Звук шёл откуда-то сверху, из метели, ниоткуда и отовсюду сразу. Мелодия была странная — не классика, не джаз, что-то своё. Печальная, но не надрывная. Просто... усталая. Марина подняла голову. Снег бил в лицо, слепил глаза. Никого не было