Рассказы | Максим Бутримов

Все главы Осень 1860 года выдалась на Симбирщине долгой и тёплой. Бабье лето растянулось чуть не до середины октября, и дети ходили в школу в одних рубашках, без тулупов. В классах было шумно, тесно, но весело. Елена Павловна, окрылённая успехами прошлого года, строила новые планы: хотела открыть при школе драматический кружок, выписывала из Симбирска книги для чтения вслух, договаривалась с отцом Иларионом о дополнительных беседах с детьми. Анисим помогал ей, как мог, но всё чаще задумывался о чём-то своём. Он сидел на крыльце после уроков, смотрел на золотую листву, на низкое, прозрачное небо, и в голову приходили мысли, которые он не решался высказать вслух. Ему казалось, что жизнь его складывается правильно — школа, дети, Елена Павловна рядом, — но внутри всё равно жила та самая тоска, которую он не мог объяснить. Она не мешала, не давила, как раньше. Она просто была. Как дыхание. Как биение сердца. В октябре, когда уже выпал первый снег, в школе случилось событие, которое обрадова

Все главы Новый учебный год начался в сентябре, и школа встретила учеников обновлённой, с новыми партами, новыми картами на стенах и свежевыкрашенными полами. Елена Павловна хлопотала, как наседка над цыплятами, и Анисим, глядя на неё, улыбался. Она была счастлива, и этого было достаточно. В этом году в школу пришли не только дети из Никольского, но и из окрестных деревень — родители слышали, что здесь учат хорошо, и возили своих ребятишек за пять, за десять вёрст. В школе стало тесно, и Елена Павловна подумывала о том, чтобы попросить у земства ещё одну ставку учителя. — Ты не устала? — спросил Анисим, видя, как она мечется между классами, библиотекой и хозяйственными делами. — Устаю, но это приятная усталость, — ответила она. — Я чувствую, что делаю что-то важное. — Ты делаешь важное дело, — сказал он. — Не сомневайся. В октябре, когда уже выпал первый снег, в школе случилось событие, которое обрадовало всех. Приехал Пётр Иванович из земства и объявил, что при школе открывается воскр

Все главы Зима в тот год стояла мягкая, снежная. Дети ходили в школу почти без пропусков, и в классах было шумно, тесно, но весело. Елена Павловна решила, что пора расширяться — не хватало места, не хватало книг, не хватало рук. Дуня, которая уже год работала библиотекарем, справлялась отлично, но нагрузка росла. Анисим вёл уроки у старших, помогал с вечерними курсами для взрослых, иногда подменял Елену Павловну, когда та уставала. — Тебе не трудно? — спросила она однажды, видя, как он проверяет тетради далеко за полночь. — Нет, — ответил он. — Это меня спасает. — От чего? — От себя, — сказал Анисим. Она не поняла, но не стала спрашивать. В январе, когда морозы слегка усилились, в школе появился новый учитель. Молодой человек из Симбирска, присланный земством. Звали его Константин, он только что закончил гимназию и хотел работать в деревне. Елена Павловна приняла его насторожённо, но быстро убедилась, что он старательный, грамотный и любит детей. — Вы нам очень нужны, — сказала она. —

Все главы Зима в тот год выдалась снежная, но не суровая. Морозы не лютовали, и дети ходили в школу почти без пропусков. В классах было тепло — дрова заготовили ещё с осени, и Елена Павловна следила, чтобы печки топили вовремя. Библиотека, которую она открыла при школе, работала по вечерам. Приходили не только дети, но и взрослые. Кому почитать, кому просто посидеть в тепле, послушать, о чём говорят. Анисим часто задерживался там, помогал выбирать книги, советовал, объяснял. — Ты бы, Анисим, и сам писал, — сказал ему однажды староста. — У тебя язык подвешен. Мог бы и для газет. — Не для газет, — ответил Анисим. — Для души. — Для души тоже надо, — сказал староста и ушёл. Анисим задумался. Он действительно иногда писал. Не для печати, для себя. Записывал свои мысли, наблюдения, сомнения. Это помогало ему справляться с тоской, которая иногда возвращалась и давила, как камень на груди. В декабре, перед самым Рождеством, в селе случилось событие, которое взволновало всех. Приехал новый упра

Все главы Осень 1860 года выдалась на Симбирщине дождливой и холодной. Дожди лили почти не переставая, дороги развезло так, что ни пройти, ни проехать, и село оказалось отрезанным от внешнего мира. В школе занятий почти не было — дети не могли добраться, да и в избе было сыро, холодно, неуютно. Елена Павловна сидела дома, читала книги, переписывалась с петербургскими знакомыми, иногда играла на фортепьяно. Анисим помогал по хозяйству, чинил то, что ломилось, и всё чаще брал в руки Псалтырь. С тех пор как он прочитал на похоронах Михеича, к нему стали обращаться чаще. Умер кто-то из стариков — звали Анисима. Умер ребёнок — тоже звали. Он не отказывал никому. Приходил, читал, утешал, как мог. Люди благодарили, но платить не предлагали — знали, что он не возьмёт. Анисим делал это не за деньги. Он делал это потому, что не мог иначе. В октябре, когда дожди наконец прекратились и установилась сухая, холодная погода, в селе случилось два события. Первое — умер старый отец Досифей. Сердце не в

Все главы Весна 1860 года пришла на Симбирщину рано и стремительно. Снег сошёл в две недели, обнажив чёрную, мокрую землю, и потекли ручьи, зажурчали, запели на все голоса. В селе Никольском готовились к севу, но главной новостью были не поля, не погода, не виды на урожай, а манифест. Крестьяне обсуждали его на сходах, в лавке, у колодца, на завалинках. Старики вспоминали, как при царе было, молодые спорили, бабы плакали. Освобождение пришло, но земля осталась за помещиками, и мужики не знали, радоваться или горевать. Анисим слушал эти разговоры, но не вмешивался. Он был для крестьян своим — бывший дьякон, свой же, деревенский, — но теперь ещё и муж приезжей барыни, человек, который умеет читать и писать, который знает законы, который может помочь. К нему приходили за советом, за разъяснением, за помощью. Он объяснял, как мог, но сам мало понимал в этих новых порядках. Он знал одно: земля — это жизнь. Без земли крестьянин — не крестьянин. А если земля чужая, то и жизнь чужая. — Ты бы н

Все главы Зима 1860 года в Никольском выдалась снежной и морозной. Снег валил почти каждый день, занося избы по самые окна, и люди выходили на улицу только по самой крайней нужде — дров принести, воды натаскать, скотину проведать. В школе занятий почти не было — дети не могли добраться, да и родители боялись отпускать их в такую стужу. Елена Павловна не скучала. Она сидела дома, читала книги, переписывалась с знакомыми в Петербурге, готовилась к весеннему севу. Анисим помогал по хозяйству, чинил сбрую, точил ножи, иногда брал в руки гармонь, которую хранил ещё с довоенных времён, и играл тихо, задушевно. Елена Павловна слушала и удивлялась, откуда в этом молчаливом человеке столько музыки. — Ты не говорил, что умеешь играть, — сказала она однажды. — Ты не спрашивала, — ответил он. — Научи меня. — Не научишься. Это не грамота. — Почему? — Потому что это от души, — сказал он. — А душу не научишь. Она не обиделась. Она привыкла к его прямоте, к его молчаливости, к его странной, необъясним

Все главы После смерти отца Павла в селе Никольском не осталось священника. Из Симбирска обещали прислать нового, но когда — никто не знал. Церковь стояла закрытой, и это добавляло тревоги в и без того неспокойную жизнь крестьян. Люди привыкли, что можно зайти, поставить свечку, помолиться, поговорить с батюшкой. А теперь не с кем было говорить. Староста обещал, что скоро пришлют, но время шло, а никого не было. Анисим, бывший дьякон, теперь уже просто Анисим, ходил мимо церкви и каждый раз чувствовал боль. Ему казалось, что она смотрит на него с укором, что её стены помнят его голос, его чтение, его каждение. Он не мог зайти внутрь — не имел права. Но и пройти мимо спокойно тоже не мог. Елена Павловна видела его состояние, но не заговаривала. Она знала, что время лечит. Что рано или поздно он привыкнет к новой жизни, как привык к старой. Она старалась занимать его делами — школой, хозяйством, чтением. Он помогал ей, но делал всё механически, без огня. Весной 1860 года (ибо год в повес

Все главы Осень 1860 года выдалась на Симбирщине ранней и холодной. Уже в сентябре по ночам ударяли заморозки, и лужи затягивались тонким, хрустким ледком. Листья на берёзах пожелтели и начали опадать, и ветер гонял их по дорогам, по полям, по пустырям. В селе Никольском готовились к зиме: утепляли избы, забивали скотину, солили капусту, сушили грибы. В школе занятия продолжались, хотя детей приходило всё меньше — родители боялись, что в холода дети простудятся, и оставляли их дома. Елена Павловна не жаловалась. Она занималась с теми, кто приходил, и готовилась к следующему году. Анисим после того вечера, когда они сидели за чаем и он признался, что уверен только в ней, избегал встреч. Он находил дела в церкви, подолгу задерживался у отца Павла, уходил в лес, бродил по полям, лишь бы не видеть её. Он боялся. Боялся, что если увидит её снова, то не сдержит себя, скажет что-то ещё, сделает что-то, о чём потом будет жалеть всю жизнь. Но она не дала ему скрыться. Она сама пришла к нему в о

Все главы Симбирская губерния в тех местах, где стоит село Никольское, — край ровный, скучный, однообразный. Леса здесь нет, только поля, перелески да редкие овраги, поросшие кустарником. Поля уходят за горизонт, и кажется, что нет им конца. Летом они стоят золотые от ржи и пшеницы, осенью — чёрные, с пожухлой стернёй, зимой — белые, без единого пятнышка, а весной — мокрые, грязные, но обещающие новую жизнь. Река, на которой стоит село, называется Гремячка — мелкая, узкая, только весной полноводная, а к середине лета пересыхает так, что перейти можно по камням. Село Никольское большое — дворов под сотню, с церковью, с лавкой, с волостным правлением. Церковь здесь каменная, пятиглавая, строили ещё при Екатерине, на средства помещика, который давно уже уехал в Петербург и не появлялся. Стоит церковь на пригорке, видна за десять вёрст, и колокольный звон разносится далеко над полями, созывая крестьян к обедне. Батюшка здесь отец Павел — человек старый, добрый, но слабый здоровьем. Он почт