Рассказы по 8 глав | Максим Бутримов

Все главы Три дня и три ночи молодой человек метался в жару. Рана на голове оказалась глубокой, но, по счастью, кость осталась цела — видно, ангел-хранитель уберёг. Гораздо хуже было другое: лёгкие, нахлебавшиеся солёной воды, воспалились, и жар поднялся такой, что тело горело, как в печи. Арсений Данилович не отходил от постели больного. Он менял компрессы, поил отварами трав, которые знал с давних пор, вправлял сбившуюся повязку и слушал бред, который вырывался из запёкшихся губ. Бред был странный. Молодой человек говорил о каких-то людях, о деньгах, о предательстве. Иногда звал мать, иногда — кого-то по имени Сергей, иногда просто кричал: «Не надо! Не стреляйте!» Митрофан Ильич, приставленный помогать, слушал эти крики и бледнел. — Арсений Данилович, — шептал он, — а вдруг он преступник? Может, беглый каторжник? Или убийца? — Может, — коротко отвечал смотритель. — А может, и нет. — Но если он преступник, мы обязаны сообщить властям! — Сообщим, когда очнётся. А пока — помолчи и делай

Все главы На южном берегу Крыма, там, где горы обрываются в море отвесными скалами, а кипарисы тянутся к небу, как свечи, стоит маяк. Зовут его мысом Святого Ильи, хотя никакого Ильи, ни святого, ни простого, здесь отродясь не водилось. Назвали так ещё при греках, а потом турки, а потом русские — и прижилось. Маяк этот — не чета тем, что в учебниках рисуют: ни тебе изящной башни с витыми лесенками, ни смотрителя в щегольском мундире. Простая каменная башня, выбеленная известкой, с чугунной площадкой наверху, где в непогоду ветер сбивает с ног. Рядом — домик смотрителя, сложенный из того же камня, с толстыми стенами и маленькими окнами, глядящими в степь, а не на море — чтоб бурей не выбило. И всё. Вокруг на вёрсты — ни души. Только чайки, только море, только ветер, который дует здесь всегда, даже в самый тихий день. Ближайшая деревня — в пятнадцати верстах, город — и того дальше. Зимой дороги размывает так, что ни пройти, ни проехать, и маяк становится островом в прямом смысле слова. С

Все главы Весна 1918 года пришла на Алтай поздно и неохотно. Снег таял медленно, словно не желая уступать место новой жизни. В апреле ещё лежали сугробы в тени кедров, а по ночам мороз сковывал лужи ледком. Люди, измученные долгой зимой, ждали тепла, как ждут чуда, но чуда не происходило. В Сосновке стало ещё тревожнее. Слухи о гражданской войне долетали даже сюда, в эту глушь. Говорили, что где-то далеко, в Сибири, идут бои, что красные отступают, что белые наступают, что чехословаки захватили железную дорогу. Кому верить — никто не знал. Иван Михайлович ходил мрачнее тучи. Он, старый революционер, мечтавший о свободе всю жизнь, теперь не рад был этой свободе. — Я думал, мы за правду боролись, — говорил он Алексею. — А оказалось, что правда у каждого своя. И за эту правду люди убивают друг друга, как звери. — Что же делать, батя? — спрашивал Алексей. — Жить, — отвечал Иван Михайлович. — Просто жить. Работать, любить, растить детей. Это единственное, что имеет смысл. Агафья ждала ребён

Все главы Зима 1916 года выдалась на Алтае такой суровой, что даже старики не припомнили подобной. Морозы ударили ещё в ноябре и держались до самого марта, не ослабевая ни на день. Столбик термометра опускался до сорока, а то и до пятидесяти градусов. Снегу намело по самые крыши, так что избы стояли в сугробах, как в белых шапках, и только дым из труб напоминал, что здесь живут люди. В лесу трещали от мороза деревья, и этот треск разносился далеко окрест, пугая зверей и людей. Волки, гонимые голодом, подходили к самой околице, выли по ночам, и их вой, тоскливый и страшный, леденил кровь. В избе Алексея и Агафьи было тепло. Печь топили дважды в день, дрова берегли, но не жалели — мороз не щадил никого. Агафья хлопотала по хозяйству, варила похлёбку, пекла хлеб, поила всех травяным чаем. Алексей помогал чем мог: таскал дрова, чинил упряжь, ухаживал за скотиной. Степан жил с ними. После возвращения из Томска он долго не мог прийти в себя, но постепенно оттаял. Начал разговаривать, потом у

Все главы После свадьбы Алексей и Агафья зажили своим домом. Иван Михайлович отдал молодым половину избы, себе оставив только угол за печкой — так было принято у старообрядцев, чтобы старики не мешали молодым, но были рядом, если понадобится помощь. Жили тесно, но дружно. Агафья управлялась по хозяйству, Алексей помогал отцу в поле и в тайге, а по вечерам все вместе сидели за столом, пили чай с травами и слушали рассказы Ивана Михайловича о прежней жизни. Иван Михайлович, глядя на сына и невестку, не мог нарадоваться. Всё, казалось, складывалось как нельзя лучше. Агафья оказалась хозяйкой заботливой, рукодельницей, с характером твёрдым, но не сварливым. Алексей при ней стал мягче, добрее, перестал огрызаться по пустякам. Даже работа у них спорилась — там, где вдвоём, там и легче. — Хорошую ты жену нашёл, — говорил Иван Михайлович сыну. — Такую искать — не найти. Это тебе Бог послал. — Бог, — соглашался Алексей. — И вы, отец. Спасибо вам. Агафья только улыбалась, краснела и отворачивала

Все главы Весна 1915 года пришла на Алтай стремительно и неудержимо. Снег сошёл в две недели, и там, где ещё недавно лежали сугробы, зазеленела молодая трава, запели птицы, зашумели ручьи, сбегающие с гор. Воздух, чистый и прозрачный, пах талой водой, прелой листвой и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в предгорьях, когда природа просыпается после долгого сна. В Сосновке жизнь тоже пробуждалась. Мужики выходили в поля, бабы на огороды, дети носились по улицам, оглашая деревню криками и смехом. Только в избах, где висели похоронки, было тихо, и бабы выходили на работу молчаливые, с почерневшими лицами. Война продолжалась. Газеты приносили всё новые списки убитых, всё новые сводки о тяжёлых боях. Победы, о которых трубили в столицах, здесь, в глуши, оборачивались потерями, горем, сиротством. И с каждым месяцем всё больше мужиков уходило на фронт, всё меньше возвращалось. Иван Михайлович читал газеты, качал головой и всё чаще заводил разговоры о том, что

Все главы Осень 1914 года выдалась на Алтае короткой и стремительной. В сентябре ещё грело солнце, золотило листву на берёзах, и старики, глядя на погоду, сулили долгую, мягкую зиму. Но в начале октября грянули первые заморозки, потом повалил снег, и уже к ноябрю Сосновка утонула в сугробах по самые крыши. Жизнь в деревне замерла, затаилась, как зверь в берлоге. Мужики, оставшиеся без кормильцев, возились по хозяйству, бабы пряли, дети играли в снежки. Только дым из труб да скрип снега под ногами редких прохожих напоминали, что жизнь здесь ещё теплится. Иван Михайлович и Алексей к зиме подготовились основательно. Дров нарубили с запасом, припасов натащили из уезда, пока дороги не замело. Жили вдвоём, но каждый чувствовал, что эта зима станет для них испытанием — не столько физическим, сколько душевным. Алексей после разговора с Агафьей у могилы Степана места себе не находил. Он помогал отцу по хозяйству, но мысли его были далеко — там, в избе на краю деревни, где жила девушка с печальн

Все главы Июль 1914 года выдался на Алтае жарким и душным. Солнце пекло немилосердно, даже в тайге, под сенью вековых кедров, не спастись было от духоты. Реки обмелели, обнажив каменистое дно, трава на полях пожухла, и крестьяне, глядя на небо, искали глазами дождевые тучи — но небо было чистым, безжалостным, и ничто не предвещало перемен. Перемены пришли с другой стороны. Двадцатого июля в Сосновку снова прискакал урядник. На этот раз он был не один — с ним приехали двое жандармов в синих мундирах, с шашками на боку и револьверами в кобурах. Они собрали мужиков на площади перед церковью и зачитали манифест. Война. Германия объявила войну России. Царь-батюшка призвал всех встать на защиту Отечества. Мобилизация объявлялась немедленная. Мужики слушали молча, понурив головы. Старообрядцы, не признававшие царской власти, переглядывались, но молчали. Возражать жандармам с шашками было себе дороже. Урядник, закончив чтение, оглядел толпу. — Кто годен к службе — завтра с утра чтобы были в у

Все главы Первая неделя совместной жизни Ивана Михайловича и Алексея пролетела как один день. Вернее, как один долгий, напряжённый разговор, который то затихал, то вспыхивал с новой силой, но никак не мог закончиться. Они говорили обо всём — о прошлом, о настоящем, о том, что будет. И каждое слово давалось с трудом, потому что за тридцать лет накопилось столько несказанного, что, казалось, и жизни не хватит всё выговорить. Иван Михайлович рассказывал о своей молодости, о Петербурге, о кружках, о том, как его арестовали в первый раз, как сидел в тюрьме, как потом ссылка, побег, новая ссылка. Рассказывал скупо, без подробностей, но Алексей, сам прошедший через допросы и одиночку, понимал всё, что оставалось за словами. — А мать? — спросил Алексей однажды вечером. — Расскажите о ней. Не так, как вы говорили в первый день. По-настоящему. Иван Михайлович долго молчал, глядя на огонь в печке. Потом заговорил — глухо, с перерывами, словно вытаскивая из себя каждое слово клещами: — Она была… с

Все главы Край этот, ежели смотреть на него с высокой горы, представляется землёй, забытой Богом и людьми, — но только на первый взгляд. Горы здесь обступают горизонт синими, зубчатыми стенами, таёжные дебри уходят в такую глушь, что и зверь, и человек одинаково теряются среди вековых кедров и пихт. Реки, холодные и быстрые, несут свои воды с ледников, и вода в них такая прозрачная, что видно каждый камешек на дне, но такая студёная, что купаться решаются только отчаянные либо безумные. Деревня Сосновка прилепилась к склону сопки, словно ласточкино гнездо. Два десятка изб, рубленных из векового леса, баньки по-чёрному, покосившиеся амбары да церквушка без колоколов — вот и всё, чем мог похвастаться этот край. Жили здесь крестьяне-старообрядцы, бежавшие сюда ещё при царе Алексее Михайловиче, и с тех пор мало что изменилось в их укладе. Те же молитвы по старым книгам, та же борода у мужиков, те же долгие платки у баб, та же настороженность ко всякому чужому, кто рискнёт сунуться в их мед