Почему бы и не... Да!

В вагоне пригородной электрички пахло сыростью, железнодорожной смазкой и почему-то мандаринами, хотя до Нового года было ещё далеко. Лена сидела у окна и смотрела, как мимо проплывают серые коробки гаражей, пустыри с тощей травой и чёрные спины дачных участков. За стеклом моросил мелкий, противный дождь, больше похожий на распылённый туман. Она теребила брелок с ключами — единственное, что выдавало её нервное напряжение. Лицо оставалось спокойным, даже слегка надменным, как у человека, который привык решать вопросы. Она придумала этот разговор сто раз. Сядет на кухне, положит перед матерью папку с документами и спокойно, по пунктам, объяснит: «Мама, так дальше нельзя. Ты одна, я в Москве. Квартиру эту старую надо продавать. Подыщем тебе хороший пансионат, с уходом, с обедом по расписанию. Там и люди твоего возраста, и забот никаких». Твёрдо, но без жестокости. По-деловому. Город встретил её запахом прелых листьев и той особенной, пронзительной тишиной, которая бывает только в провинц

Я всегда знал, что соседи — это зло. Но чтобы настолько? Утро вторника началось как обычно: я налил себе чай, плюхнул в него три ложки сахара, откусил бутерброд с ливерной колбасой и уставился в окно. За стеклом моросил противный октябрьский дождь, по стеклу ползла сонная муха, и жизнь не обещала ничего хорошего. На комоде, прикрытая газетой, стояла фотография жены. Полгода уже, а я всё ещё привыкаю, что не с кем перекинуться словом. Тут в дверь позвонили. Домофон выдал знакомую трель «В лесу родилась ёлочка». Я нехотя поплёлся открывать. На пороге стояла Алла из пятьдесят третьей квартиры, рыжая, как осенний клён, в фартуке с петухами и с перепачканными чем-то руками. — Михаил Петрович, спасите! — выпалила она. — Розетка на кухне искрит, Пашка туда вилку сунул, я чуть инфаркт не получила! Вы же мастер, может, глянете? Я вздохнул. Ну конечно. Кому я нужен, когда всё хорошо? А как прижмёт — сразу «Михаил Петрович, спасите». Раньше, при Советском Союзе, был ЖЭК, были электрики. А теперь

Я хлопнула дверью так, что с косяка посыпалась старая краска. В ушах всё ещё стоял мамин голос — не истеричный, нет, а этот её убийственно спокойный тон, от которого внутри всё переворачивается. — Лида, ты сама не своя с ним. Ты перестала смеяться. Я же вижу. С ним что-то не так, доча. Сердце материнское не обманешь. Сердце у неё, видите ли, не обманешь. А я, значит, дура? Я люблю, а она своим «сердцем» пытается мою жизнь развалить, как карточный домик. Ей всегда кто-то не нравился. Одноклассник Дима — потому что из неблагополучной семьи. Сокурсник Андрей — потому что «тюфяк». А теперь Сергей. Сергей! Красивый, умный, с хорошей работой, дарит цветы просто так. Ну что не так? Я тогда не знала, что мамино сердце и правду чует. И что через год я буду сидеть на её кухне, в том же синем шарфе, который она связала мне ещё в институте, и пить чай с мятой, чувствуя себя самой последней идиоткой на свете. ==== Я к тому моменту уже пять лет работала руководителем отдела маркетинга в крупной сети

Я его просто обожала. В сорок восемь лет, после десяти лет одиночества (муж ушёл к молодой, когда Алиске только исполнилось девять), я вдруг почувствовала себя не просто женщиной — девчонкой. Сергей появился в нашем доме, как дорогой парфюм в захламлённой прихожей: резко, сладко и немного чуждо. Но я так соскучилась по этой сладости, что готова была терпеть что угодно. Даже холодность собственной дочери. Он вошёл в нашу жизнь легко и красиво. Познакомились в очереди в поликлинике — я стояла с температурой, а он уступил место. Потом были цветы, театр, долгие прогулки по набережной. Алиса тогда только фыркала: «Мам, ну сколько можно, он же старый». Для неё все, кому за сорок, — старики. А для меня Сергей был воплощением мужской зрелости, уверенности, надёжности. Он умел слушать, умел говорить нужные слова, умел создать ощущение, что ты — в центре вселенной. Через полгода он переехал к нам. Сергей взял на себя все мужские дела: починил кран, который капал три года, прибил полку в прихожей

Середина лета. Самое пекло. Я с утра на огороде – грядки, помидоры, огурцы... Спина гудела, руки в земле, но приятно так, по-своему. Солнце припекало, к вечеру навалилась усталость, та, знаете, когда после трудов праведных можно сесть и выдохнуть. Вечером поставила чай. За окном уже темнело, сверчки завели свою бесконечную песню. Сын год назад подарил ноутбук, научил в «Одноклассники» заходить. Я поначалу не хотела, а теперь вот каждый вечер заглядываю – нашла кучу знакомых, родных... переписываюсь. Иногда смеёмся над старыми фотками, иногда грустим. В тот вечер тоже зашла. Листаю ленту, смотрю фотографии старых знакомых. Кто-то внуков выложил, кто-то на даче, кто-то в отпуске в Крыму. И вдруг – сообщение: «Машенька, если ты здесь, отзовись. Я искала тебя столько лет. Спасибо тебе за всё. У меня внучка родилась, назвали Машей, в честь тебя. Обнимаю. Напиши мне». Я увеличила фото. Вгляделась в лицо женщины. Надя... Седая, но глаза те же – добрые, усталые. На другой фотке молодая женщина

Начало истории тут 3 глава Март в тот год выдался звонким и быстрым. Снег оседал на глазах, превращаясь в рыхлую кашу, с крыш свисали длинные сосульки, и капель барабанила по железному подоконнику так громко, что Феня просыпалась и сердито ворчала. Аня бегала в школу по мокрой тропинке, в бабушкиных варежках, снимать их было нельзя — ещё холодно. Всё изменилось. Аня больше не ждала. Она привыкла к мысли, что мама далеко и, наверное, надолго. Иногда по вечерам, когда они с бабушкой сидели у печи и пили чай с вареньем, она вспоминала город, их маленькую квартиру, мамины духи. Но это были воспоминания без боли — просто картинки из другой жизни. В последнее воскресенье марта бабушка послала Аню проверить почтовый ящик. Аня натянула резиновые сапоги, накинула куртку и побежала к калитке. Ящик-скворечник видел немного: сюда приходили квитанции, да газета «Сельская жизнь», которую бабушка выписывала. Аня открыла дверцу — и замерла. В ящике, прислонённое к стенке, белело письмо. Обычный конве

Декабрь в этом году выдался злым. Мороз лез под одежду, кусал щёки, заставлял прохожих вжимать головы в плечи и бежать, переваливаясь, будто пингвины. Остановка «Улица Ленина» была забита людьми. Они топтались, хлопали варежками, дышали паром в воротники и смотрели вдаль, откуда должен был показаться автобус. Автобуса не было уже полчаса. Зоя Ивановна стояла у края остановки, прижимая к себе сумку. Драповое пальто, которое она носила наверное ещё в восьмидесятых, грело по-прежнему надёжно, хоть и выглядело старомодно. Но Зою Ивановну это не волновало. Главное — тепло. Она поправила вязаную беретку и покосилась на молодую женщину, которая стояла чуть поодаль. Женщина была совсем молоденькая, худенькая, с тёмными волосами, выбившимися из-под дешёвой вязаной шапки. Пуховик на ней был лёгкий, явно не для такого мороза. На руках она держала девочку лет трёх, закутанную так, что виден был только красный от холода нос и глаза. Девочка хныкала, тёрла лицо варежкой и капризно тянула: — Ма-ам, х

– Опять завёлся – соседка кивнула на окно, за которым, даже сквозь двойные рамы, было слышно, как во дворе заурчал двигатель старого грузовика. Я вздохнула и поставила чашку. Шесть лет. Шесть лет я живу с этим грохотом. Когда муж умер, скоропостижно, в пятьдесят шесть, просто не проснулся утром, я думала, хуже уже не будет. Сын как раз поступил в институт в другом городе, квартира опустела, и я осталась одна в этих стенах, где каждый угол пахнет Валерой. А через пару лет, когда я уже потихоньку начала привыкать к одиночеству, въехал он. Николай. В квартиру этажом выше. Первое впечатление было – как обухом по голове. Я как раз выходила из квартиры с мусорным ведром, а он поднимался с двумя здоровенными сумками. В рубашке с коротким рукавом, хотя ноябрь на дворе, и от него пахло перегаром и машинным маслом. Он оглядел меня с ног до головы, усмехнулся и сказал: – Здарова, соседка. Музыку громко люблю. Привыкай. И ушёл, грохоча сумками по ступенькам. Я тогда подумала: «Господи, за что?». Н

Глава 2. Осень вступила в свои права незаметно. Ещё вчера было жарко, пыльно и пахло увядающей травой, а сегодня небо обложило тяжёлыми серыми тучами, и зарядил мелкий, противный дождь. Он барабанил по крыше, стучал в окно и нагонял тоску. Аня сидела на подоконнике в горнице и смотрела, как капли стекают по мутному стеклу, оставляя извилистые дорожки. Феня лежала на половике у печи и ритмично похрапывала. — В школу тебе надо, — сказала бабушка, заходя с улицы и отряхивая мокрый плащ. — С первого сентября учиться надо. Нечего тут без дела сидеть. — В школу? — Аня удивилась. Она как-то не думала, что здесь, в деревне, тоже есть школа. — А когда? — Да хоть завтра. Я уж с учительницей договорилась, с тётей Полей. Она у нас и директор, и математик, и русский. Пойдешь, Анюта? Аня кивнула. Ей вдруг стало страшно. Новая школа, новые дети. А вдруг они её не примут? Засмеют? Она вспомнила свою городскую школу, подружек с бантами, первую учительницу — молодую и красивую. Здесь всё будет по-друго

Скорую вызывали в двенадцать дня. Я как раз вернулся с ночной смены и увидел у подъезда белую машину с красной полосой. Мигалка не работала — не спешат, видимо не такое уж и ЧП. Тётя Зина с третьего этажа уже стояла около лавочки, прижимая к груди пухлую сумку. — Наконец-то, — сказала она, глядя, как два фельдшера в синих куртках несут носилки к машине. — Увозили б её поскорее, а то только нервы мотала. Я остановился рядом, сам не знаю зачем. Тётя Зина, заметив меня, оживилась: — Антон, ты видел? У неё ж, говорят, сердце. Всё орала на всех, вот сердце и не выдержало. Я всегда говорила: нервные клетки не восстанавливаются. — А куда её везут? — спросил я, хотя какая разница. — В первую городскую, куда ж ещё. Туда наша скорая возит. Ох, и намучаются они с ней, — тётя Зина вздохнула, но как-то удовлетворённо. — Она ж там всех построит, бедные медсёстры. На носилках лежала баба Нюра. Маленькая, сухая, в том самом клетчатом платке, который не меняла, кажется, с прошлого века. Платок сполз н