Медея пишет как умеет

- Арина, ты бы посмотрела, какие у Ларисы пирожки! - говорила Клара Михайловна за праздничным столом. - Воздушные, румяные, а начинка! Ты бы попробовала! Но тебе, конечно, некогда, ты же бизнес-леди у нас. Фразу «бизнес-леди» Клара Михайловна произнесла с особым пренебрежением. Так, будто это означало «гулящая женщина». Мне было неприятно это слышать. Я невольно вздрогнула и покосилась на мужа. - Мама, Арина тоже вкусно готовит, - вяло вступился за меня Леша. Но, кажется, за звоном бокалов его уже никто не слышал. Мы отмечали юбилей свекрови, семьдесят пять лет. Праздновали в их загородном доме. Длинный стол был составлен из трех, потому что все многочисленные родственники за одним не помещались. Я сидела между мужем и золовкой Валей, от которой пахло какими-то «допотопными» духами и нафталином одновременно. Напротив сидел троюродный племянник мужа Гоша, который весь вечер грыз ногти. От этого у меня кусок в горло не лез. А через три стула от него сидела та Лариса, жена старшего сына К

- Ксюха, ты куда в таком виде собралась?! - Денис уставился на меня. Он даже оторвался от телевизора и вышел в коридор, что случалось нечасто. - В клуб, Денис, в клуб, - улыбнулась я, любуясь на свое отражение. - С девочками. Я тебе говорила. Три раза, между прочим. А ты кивал. В перерывах между хоккеем и футболом. Помнишь? - Я кивал на пенальти, - сказал Денис. Но тут из телевизора донеслись радостные возгласы «Гол!», и Денис, кажется, забыл про мою юбку и вернулся к экрану. Вот никогда не понимала, что интересного в том, как двадцать два мужика в трусах гоняются за одним несчастным мячом. Я поправила свою вишневую мини-юбку. Она действительно была коротковата. Помню, моя мама, увидев меня в ней в магазине, схватилась за сердце и сказала: - Ксения, это же пояс! Но мне всего двадцать шесть, и фигура позволяет носить подобное мини. А когда еще, если не сейчас? Я люблю танцевать. А мужа не расшевелишь. Самая большая его активность в свободное время - дойти от телевизора до кухни. А эта ю

Разве ж можно так жить? Когда каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох на улице бьет тебя под дых, а ты стоишь, терпишь, молчишь. Молчание это копится в груди, как вода за плотиной, но ты знаешь, что однажды прорвет, снесет все! Меня зовут Нюра. Анна Васильевна Засыпкина, если по документам. Мне сорок семь лет, и вся моя жизнь уместилась между двумя войнами. Той, что отняла отца, и этой, что вернула мне мужа. Да только не всего вернула, а будто половину, будто осколок человека, обломок. Федя мой пришел с фронта в октябре сорок пятого. Я его ждала у калитки, стояла с самого утра, хотя знала, что поезд только к вечеру, но не могла сидеть в избе, не могла дышать этим спертым воздухом ожидания. И вот он появился в конце улицы, высокий, худой, в шинели, которая висела на нем, как на колу. Я бросилась к нему, обхватила руками, прижалась, а он стоит. Просто стоит, руки по швам, и смотрит куда-то поверх моей головы, на закат, на лес, на что-то, чего я не вижу и никогда не увижу. - Федя, - шеп

Есть же люди такие...пока в чужое не залезут, не поворошат там, не переставят все по-своему, не успокоятся. Тетка моя Валентина Степановна из таких. Бог ей, видать, при рождении отсыпал советов на троих. Вот она их и раздает направо-налево, не жалея, будто сеятель по весне. Два года я у нее прожила, с шестнадцати до восемнадцати, после того как мамы не стало. Два года, а она их растянула на целую вечность, и все эти годы мне в нос тычет при каждом удобном случае. Будто не племянницу приютила, а подвиг совершила, крест на себя взяла. И теперь вся моя жизнь - ее заслуга и ее владение. А я ведь помню эти два года иначе. Помню, как засыпала в проходной комнатке, где сквозило от окна, и слышала сквозь тонкую стенку, что тетка жаловалась по телефону подругам: обуза, мол, свалилась, расходы одни. Помню, как Лариска, сестра двоюродная, косилась на меня, когда я садилась за общий стол. Не то чтобы зло, а так, с неудовольствием, как на соседскую кошку, что повадилась в чужой двор ходить. Помню

Сорок лет - это ведь не шутка, это целая жизнь, отмеренная тебе кем-то свыше. Ты несешь ее, как несут тяжелую бадью с колодца, расплескивая по дороге и радость, и горе, и все то, что между ними помещается. Я смотрела, как февральская метель заметает наш двор, как снег ложится на крышу сарая, на поленницу, на собачью будку, где давно уже никто не живет. Полкан помер три года назад, а нового пса Николай заводить не захотел. - Для кого? - сказал тогда. - Дети разъехались, мы с тобой старые стали, кому он нужен будет, когда нас не станет? И я согласилась, хотя двор без собаки - это как изба без печи, пустой какой-то, неживой. Из дома донесся кашель, сухой, надрывный, от которого у меня каждый раз сердце сжималось. Николай болел уже третий месяц. Врачи из района приезжали, качали головами, выписывали какие-то порошки. А толку от тех порошков не было. Таял мой Коля, таял на глазах, и я ничего не могла поделать. А вчера приехала она. Свекровь. Антонина Савельевна. Восемьдесят два года бабке,

Тетя Наталья, Мишина родня по отцовской линии, была из таких людей, которые очень любят лезть в чужие дела. Жила она одна в двухкомнатной квартире на окраине, где трамваи скрежещут по рельсам так. А во дворе вечно пахнет жженой резиной с шиномонтажки. Мужа похоронила она давно, детей бог не дал, вот и прикипела она к племяннику, как к родному сыну. Я с ней познакомилась в первый же год нашей с Мишкой совместной жизни. Помню, жарила котлеты у плиты, хотелось произвести впечатление хозяйки справной. И тут звонок в дверь, а на пороге - женщина лет шестидесяти с небольшим, в бордовом пальто, а в глазах столько теплоты, что я сразу растаяла. Обняла она меня тогда крепко. - Вот, невестушка, принимай подарочек от души! И протянула мне сверток. Разворачиваю, а там настольная лампа. Только не простая, а в виде курицы. Рыжей курицы с выпученными глазами и разинутым клювом, из которого торчит лампочка. Я стою, держу это чудо-юдо и не знаю, что тут можно сказать. Миша за моей спиной давится смехом

Жили мы с Петром ладно, как говорится, душа в душу. Дом справный, детишки здоровые, холодильник полный. А холодильник, он ведь что? Он душа семьи. По холодильнику сразу видать, как люди живут, чем дышат, к чему стремятся. У нас там все как у людей, колбаска докторская, сыр, холодец домашний. Я его по маминому рецепту варю, с чесночком, чтоб на срезе дрожал, как девка на первом свидании. Котлеты там лежали, сосиски для детворы, молоко настоящее. Не эта водичка подкрашенная, что в магазинах теперь продают, а от бабы Клавы из деревни, жирное, с пенкой. И надо же было случиться такому, позвонила Тина, Петра сестра, и голосом таким сладким, будто вареньем намазанным, пропела в трубку: - Сонечка, милая, мы с Борей к вам на недельку приедем отдохнуть, воздухом подышать, от суеты городской отвлечься. Я тогда еще не знала, что эта неделька обернется для меня испытанием похлеще любой болезни. Приехали они под вечер, когда солнце уже садилось за дальний лес, а небо наливалось особенным багрянцем,

Снег в ту зиму лег поздно, аж к Николе, и все лежал, лежал, точно живой, а под ним, под этой белой немотой, гнила невыплаканная земля. Я просыпалась затемно, когда еще петухи молчали, и лежала в темноте, слушая, как трещит в печи огонь, как скрипит под ветром ставень. Один, левый, который Петруша так и не успел починить, потому что уехал на войну. Петруша не вернулся. Похоронка пришла в сорок третьем, а я все не верила, все ждала, может, ошибка какая, может, в госпитале лежит где-нибудь, в памяти потерявшись. Так и жила два года, не вдовой, не женой, а чем-то средним, ненастоящим, как тень от несуществующего дерева. Свекровь моя Евдокия Степановна баба была кремневая, из тех, что ни словом, ни делом не выдадут, что внутри у них делается. Только глаза ее, маленькие, запавшие, будто два колодца высохших, смотрели на меня все строже, все темнее. После войны, когда последняя надежда истаяла, когда даже письма перестали приходить, некому стало писать, она начала говорить. Поначалу тихо, вск

Душа у меня в тот август горела, да так горела, что хоть водой из колодца заливай - не поможет. Стояла я у коровника, наблюдала, как солнце садится за березовую рощу, и думала, вот ведь как бывает в жизни. Работаешь, горбатишься, руки от ведер немеют, в четыре утра встаешь, а тебя же и виноватой выставят. И кто выставит-то? Тот, от кого меньше всего ждешь. Зовут меня Антонина Степановна, хотя в колхозе «Заря» все кличут просто Тоней. Тридцать два года, незамужняя, руки крепкие, натруженные, коса русая до пояса. Мать не велела стричь, говорила, красота бабья в волосах хранится. Я и не стригла, только прятала под косынку, чтоб в работе не мешала. Звено мое - пять доярок, все как на подбор. Клавдия - вдова фронтовая, двоих сыновей вырастила одна, Маруська - молодая, бойкая, языком как помелом метет, Анна Ивановна - старейшая наша, шестьдесят годков, а от фермы ее калачом не выманишь. И две сестры Овчинниковы - Вера с Надей. Пять лет мы первое место по надоям держали, пять лет грамоты полу