Запах счастья. Истории для души от Ирины Карповой

Шесть часов утра. Петр Аркадьевич проснулся на секунду раньше, чем зазвонил будильник на тумбочке. Тридцать лет привычки сделали свое дело и его внутренние часы стали точнее любого механизма. Он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, встал с раскладушки у кровати жены и на цыпочках вышел на кухню. На автомате поставил чайник, достал из холодильника творог и натер в него яблоко. А за окном, за ажурными занавесками разливался розовый рассвет. Ранний гость осеннего утра. Через двадцать минут, как всегда, он подошел к кровати. «Машенька, доброе утро, солнышко», — сказал он мягко, касаясь ее плеча. Мария открыла свои серые, ясные, словно два осколка утреннего неба, глаза. Инсульт три года назад отнял у нее речь и движение, но не взгляд. В этих глазах все еще жил ум, ирония и память. Петр Аркадьевич принялся за свой утренний ритуал: умывание, смена белья, массаж. Его руки, крупные, когда-то игравшие на рояле, теперь с удивительной нежностью сгибали и разгибали ее пальцы, разминая мышцы.

Дождь стучал по крыше дешёвого хостела, где Ахмед делил комнату с тремя такими же, как он, потерянными душами. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как он пересёк границу, оставив позади не только дом, но и часть себя. Война забрала всё: каменный дом с виноградной лозой во дворе, мастерскую, где он чинил часы, смех жены Лейлы, будущее сына. Теперь у него остался только потёртый рюкзак, фотография, которую он берег как святыню, и чувство, будто он дышит под водой. Каждое утро он шёл по мокрым улицам незнакомого города, чувствуя на себе взгляды, в которых читалась настороженность, а иногда и жалость. Язык был стеной из странных звуков, еда безвкусной, а ночи бесконечно длинными. Агентство по трудоустройству предлагало только то, на что не соглашались местные: чистка канализаций и стройка в промозглую погоду. Однажды утром, бредя без цели, он свернул в узкий переулок и его вдруг накрыло волной. Запах. Тёплый, плотный, щедрый. Запах свежего хлеба. Не того безликого, как из магазина, а насто

Еще до того, как открыть глаза, Дмитрий ощутил знакомую пустоту. Мир проснулся, но его обоняние все еще спало глухим, беспробудным сном. Он открыл глаза в привычной, лишенной запахов реальности. Ни пыльного запаха подушки, ни аромата кофе, просачивающегося из кухни, ничего. Только вакуум и пустота, будто кто-то выключил один из каналов восприятия мира. Прошло уже два года с той аварии, но каждое утро он заново переживал этот момент отключения. Врачи говорили, что нужно время, чтобы все восстановилось. Нужно было просто подождать. Но жить без запахов оказалось очень сложно. Сначала Дмитрий думал, что сойдет с ума. Мир стал плоским и безэмоциональным. Запах вызывает эмоцию и всплывающий образ памяти мгновенно, до того, как мы его осознаем и назовем. Это невольный, мощный удар по эмоциональному состоянию. Любимый запах жареного лука, которым пахло детство или терпкий аромат осенней листвы он, к сожалению, мог только описывать их словами, но не чувствовать. Даже неприятные запахи превратил

В гараже пахло деревом, маслом и старыми книгами. Этот знакомый аромат ударил в ноздри, едва Марина открыла ржавую дверь. Она замерла на пороге, закрыв глаза. Тридцать четыре года, а она снова чувствует себя восьмилетней девочкой, стоящей рядом с отцом у верстака. Солнечные лучи едва пробивались через запыленное окно, освещая танцующие пылинки. Все было на своих местах: аккуратно развешанные по стенам инструменты, банки с гвоздями и шурупами, сколоченные из фанеры полки, уставленные книгами по столярному делу, смешными старыми детективами и техническими журналами. Она прошлась пальцами по верстаку, оставив след на тонком слое пыли. Отцу не было и шестидесяти, когда сердце остановилось внезапно, тихо, будто кто-то выключил свет в мастерской, где он проводил все свободные время. Прошло полгода, и она наконец собралась с духом навести в гараже порядок. Начала с книг. Каждая пахла временем и прикосновениями папиных рук. На полях были его пометки, схемы, расчеты. Между страниц одной из книг

Метафорические истории это особый язык души. Они разговаривают с нами не прямо, а через образы и символы, подобные ключам, подобранным к сложным замкам чувств. Когда слова оказываются слишком грубыми или болезненными, чтобы описать страх, боль или тоску, на сцену выходит сказка. И тогда метафора перестает быть просто красивым сравнением. Она становится озарением, внезапным, ясным и тихим пониманием. Это шутка, за которой скрывается слеза, и слеза, в которой растворяется улыбка. Они не рассказывают нам о чувствах. Они позволяют этим чувствам жить внутри нас в безопасной, преображенной форме, где их можно наконец распознать и принять. Одна из таких метафорических сказок произошла со старым парфюмером Эмилем, который всю жизнь прожил в башне из слоновой кости, в буквальном смысле. Его лаборатория располагалась на вершине особняка, окруженного садами жасмина и лаванды, которые он почти не покидал. Он создавал ароматы для королей и звезд, для торжеств и тайных свиданий. Его нос был легендой

Лена сжала края халата, впервые за три дня покидая палату. Ее тело все еще ныло, напоминая о недавнем подвиге, но сердце уже рвалось вперед, по длинному зеленоватому коридору роддома, пропитанному запахом хлорки и молока. «Тихо, мамочка, успеешь, — усмехнулась медсестра Марьяна, шагая рядом. — Твоя Аленка никуда не денется». Но Лена не могла идти тихо. Каждый шаг отдавался в ней эхом — пустотой в животе, где еще недавно билось и толкалось новое существо. Странно было чувствовать себя легкой, почти невесомой, и одновременно такой уязвимой. «Здесь, — Марьяна остановилась у двери с надписью «Детская №3». — Правила знаешь? Маска, руки помыть, не будить других». Лена кивнула, хотя слышала лишь шум в ушах. Она зашла в предбоксник, с дрожащими руками надела марлевую повязку и вымыла руки до локтей, как учили. Потом зашла в еще одну дверь. И вдруг весь ее мир сузился до ряда прозрачных боксов. Там, за стеклом, лежали они. Крошечные, завернутые в одинаковые пеленки с синей каймой. Кто-то спал,

Дождь стучал по стеклу, рисуя извилистые дорожки, похожие на те, что Лиза в детстве чертила на песке, представляя, что это карта, по которой папа обязательно найдет дорогу домой. Он ушел, когда ей было три. Просто однажды перестал приходить домой и все. Все, что она помнила из детства было окрашено в оттенки отсутствия. Она замирала у окна, видя, как соседский папа качает на плечах смеющуюся девочку. В школе на утренниках она искала глазами единственного мужчину в зале, дедушку, приехавшего за триста километров, потому что мама работала на трех работах. Она коллекционировала моменты чужого отцовства: как отец одноклассницы завязывал ей шнурки, как папа лучшей подруги учил ее кататься на велосипеде, как папы на выпускном фотографировали своих дочерей. У нее была целая коллекция этих образов, болезненных и манящих одновременно. В подростковом возрасте это отсутствие превратилось в тихую ярость. Она ненавидела фильмы про счастливые семьи, романтизированные истории отцов и дочерей. "Мне ни

Все великие бедствия начинаются с невинных моментов. Катастрофа в квартире Кати и Миши Малеевых стартовала в одно ленивое воскресенье, примерно в 17:43, когда на экране телевизора мужчина в идеально чистой каске что-то бодро зашкуривал, а диктор с придыханием говорил о «философии пространства». Миша в это время тихо похрапывал на диване, укрывшись журналом «Наука и жизнь», а Катя переключала каналы в поисках чего-нибудь, где меньше драк и больше уюта. На экране неожиданно возникла квартира-мечта: светлый тон, кирпичная стена, огромное фикусообразное растение в бетонном кашпо. Хозяйка, женщина с улыбкой до ушей и в фартуке без единого пятнышка, гладила рукой идеально ровную поверхность стены цвета «вулканический пепел». «Смотри-ка, – хмыкнул Миша, проснувшись от неестественной тишины. – Красиво. Надо бы нам, кстати, в прихожей обои подклеить, там уголок отходит». Произнесённая им с просони фраза кардинально поменяла его дальнейшую жизнь. Она сработала как спусковой крючок на автомате. Э

Каждое лето в детстве я приезжал погостить к бабушке в деревню. Скучать мне было не когда. За бесконечно длинный солнечный день я успевал и бабушке помочь по хозяйству и в речке накупаться с друзьями и на солнце нажариться. А когда наступал вечер, я еле-еле добирался до кровати и падал на нее от бессилия. Но все же все дни были в принципе похожи один на другой. И когда однажды ко мне подошел мой друг Санька и предложил мне поучаствовать в «Голубом патруле», я сразу согласился. Тем более, что бабушка, на мое удивление, как-то сразу одобрила такое занятие. Так я впервые попал в «Голубой патруль». Изначально я подумал: «Это что-то военное!», так гордо звучали эти два слова. А когда мы с ребятами пришли на речку и мне подробно объяснили, чем мы будем заниматься, я даже немного расстроился. «Мольков ловить? Серьезно?» - попытался возмутиться я, выслушав все наставления Саньки. «Еще мы следим, чтобы в речке не мусорили, и чтобы хулиганы поменьше мутили воду у берега, где нерестится рыба» - д