Ольга Панфилова

Краска растеклась по ковру яркими лужицами — красная, жёлтая, синяя. Паша стоял посреди гостиной с пустой баночкой в руке и виноватыми глазами. — Мама, я случайно... Я бросилась вытирать, но было уже поздно. Ворс впитал краску намертво. Дверь хлопнула. В комнату вошла Людмила Степановна. Её лицо окаменело. — Что здесь происходит? — Мы рисовали, — попыталась объяснить я. — Паша нечаянно опрокинул... — Рисовали, — повторила свекровь так, будто я призналась в преступлении. — В гостиной. На моём персидском ковре, который мне покойный муж подарил. Алина, у тебя что, головы нет совсем? Паша испуганно прижался ко мне. — Это же ребёнок, Людмила Степановна. Дети рисуют, это нормально. — Нормально для тех, кто в хлеву вырос! — голос свекрови дрожал от злости. — А в приличных домах детей воспитывают. Учат порядку. А ты что делаешь? Краски даёшь пятилетнему! Ты вообще мать или кто? Я почувствовала, как сжимаются кулаки. — Я работаю из дома, чтобы быть рядом с сыном. Занимаюсь его развитием. Играю

Звонок раздался в субботу, когда я как раз собиралась лечь спать пораньше. Смена выдалась убийственная — двенадцать часов в поликлинике, очередь до улицы, крики, слёзы, температуры. Я мечтала только об одном: упасть в кровать и не думать ни о чём. — Лерочка, родная, — услышала я в трубке голос Нины Степановны. — Ты спишь ещё? — Нет, только собиралась. — Так вот слушай. У меня тут катастрофа — батареи лопнули. Совсем. Воды по полу — как озеро. Говорят, чинить будут только весной, когда отопительный сезон закончится. А мне как зиму пережить? Замёрзну же. Я молчала. Знала, к чему она клонит. — Я бы к вам на пару месяцев, — продолжила свекровь. — Только перезимовать. Вы же большие, трёхкомнатная квартира. Места всем хватит. Я посмотрела на Олега. Тот уже насторожённо приподнялся на подушке, видимо, услышал голос матери из трубки. — Нина Степановна, ну... давайте мы подумаем, обсудим... — Что тут обсуждать-то? — возмутилась она. — Я что, чужая? Я мать его! Или ты мне откажешь? Олег выхватил

На кухне было душно. Ксения стояла у плиты, помешивая в кастрюле обычные макароны. Мишутка, двухлетний сын, тихо возился в углу с пластмассовым грузовиком. Это была их единственная комната в квартире, которая когда-то казалась началом счастливой жизни. После того как Миши не стало, стены этого дома словно начали давить на плечи. Громкий стук в дверь заставил Ксению вздрогнуть. Она не ждала гостей, но знала этот наглый, требовательный ритм. На пороге стояла Эмма Борисовна. Свекровь выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала: дорогое пальто, безупречная укладка и тяжелый запах элитных духов, который мгновенно заполнил тесную прихожую. Эмма Борисовна прошла внутрь, не снимая обуви. Она брезгливо осмотрела кухонный стол и потертые стулья. Её взгляд был полон такого презрения, что Ксении захотелось прикрыться руками. Свекровь всегда считала её случайным человеком в жизни своего сына, досадной ошибкой, которую нужно исправить. — Я пришла сказать, что моё терпение закончилось, —

«Ты отдал ей мои пароли?» — голос Виктории сорвался, выдавая крайнюю усталость последних тяжелых месяцев. Она смотрела на мужа в упор, чувствуя, как от возмущения тяжело дышать. Двенадцать долгих лет она строила свой образовательный проект по крупицам. Начинала с бесплатных уроков на старой камере, ночами писала тексты, вкладывала каждую заработанную копейку в развитие. А теперь оказалось, что дело всей ее жизни официально принадлежит чужому человеку. Официальное письмо из патентного ведомства пришло ровно за неделю до старта продаж нового масштабного курса. Оказалось, документы были втайне поданы несколько месяцев назад, и теперь уникальная методика, логотипы и торговая марка Виктории были зарегистрированы на Елену Валерьевну. — Вик, ну какая нам разница, на ком записаны эти скучные бумаги? — Игорь виновато отвел глаза в сторону и попытался обнять жену. — Мы же одна семья. Мама просто застраховала нас от лишних рисков. Мало ли что может случиться в жизни, а так все останется в доме. Н

Пустая полка в книжном шкафу бросалась в глаза. Елена не могла отвести взгляд от того места, где еще вчера стояли три семейных альбома. В них хранились единственные фотографии ее покойного отца. Гнев поднимался внутри плотной волной, вытесняя усталость после рабочего дня. — Валентина Андреевна, где мои фотоальбомы? — спросила Елена, входя в кухню. Свекровь протирала столешницу, даже не повернув головы. Несколько месяцев назад она попросилась пожить у них пару недель, пока в ее квартире идет ремонт. Но «пару недель» растянулись надолго, и Валентина Андреевна методично захватывала пространство. — Я их вынесла на мусорку, Лена, — буднично ответила она. — Зачем хранить старую макулатуру? Она только пыль собирает. У нас теперь современная квартира, незачем тянуть сюда прошлое. Елена медленно выдохнула, сдерживая готовые сорваться слова. Трехкомнатная квартира была куплена на ее сбережения и деньги от наследства. Вадим не вложил в покупку ни рубля, но его мать вела себя здесь как полноправна

Мусорное ведро было доверху забито разорванными листами плотной бумаги. Анна стояла посреди кухни и смотрела на уничтоженные чертежи. Над этим проектом она работала последние три недели. Усталость после тяжелого дня сменилась глухим, нарастающим раздражением. Ирина Витальевна протирала столешницу влажной тряпкой. Она даже не обернулась на шаги невестки. — Ирина Витальевна, что это? — Анна указала на ведро. Она старалась говорить спокойно, но голос звучал напряженно. — Мусор, Анечка. Я наводила порядок. У тебя на столе скопилась гора бумаги. Я сложила стопкой то, что показалось мне важным, а эти грязные листы выбросила. Так стало намного чище. — Это были не черновики. Это чистовой вариант планировки для заказчика. Сдача проекта завтра утром. Свекровь лишь отмахнулась: — Нарисуешь еще. Ты же за компьютером целыми днями сидишь, не мешки ворочаешь. А вот то, что я в ванной увидела... Это никуда не годится. Она открыла шкафчик и выставила на стол ряд пластиковых флаконов с бюджетным крапивн

Валентина Сергеевна не здоровалась. Она проводила инспекцию. Едва Катерина переступила порог, как взгляд свекрови — цепкий, рентгеновский — скользнул по её рукам, задержался на свежем маникюре и поднялся к лицу. — Опять красный лак? — вместо «добрый вечер» бросила Валентина Сергеевна. — Тимоша, иди к бабушке, дай я посмотрю твои руки. Ну конечно. Под ногтями чернозём. Мать — маникюрша, людям красоту наводит, а у родного сына руки как у беспризорника. Катерина почувствовала, как привычный ком застревает в горле. Хотелось развернуться, хлопнуть дверью и уехать. Но рядом стоял Павел, муж. Он сжал её локоть и шепнул: — Кать, потерпи. У неё давление скачет всю неделю. Сейчас поужинаем и уедем. Катерина кивнула. Она терпела шесть лет. Потерпит ещё два часа. Она достала из сумки пачку сигарет, но поймала взгляд свекрови и убрала обратно. В этом доме даже дышать нужно было по расписанию, утверждённому лично Валентиной Сергеевной. Субботний ужин был необычным. Стол в гостиной накрыли парадно: х

Нина Аркадьевна не приглашала в гости — она вызывала. Как вызывает генеральный директор провинившегося подчинённого на ковёр. В этот раз вызов пришёл в воскресенье утром: «К двум часам жду. С детьми. Разговор есть». Костя, как всегда, даже не спросил «зачем». Он просто пошёл бриться и искать парадную рубашку. Ирина смотрела на мужа и чувствовала привычную, тупую усталость. Семь лет брака. Ипотека за «однушку», кредит за машину, вечная нехватка денег до зарплаты. И свекровь, которая живёт одна в четырёхкомнатной «сталинке», где три комнаты закрыты на ключ. «Там вещи отца, — говорила Нина Аркадьевна, поджимая губы. — Нечего там пыль гонять. Память должна быть неприкосновенна». Ирина знала, что свекровь платит за эту «память» по пятнадцать тысяч коммуналки в месяц. Пока они с Костей считали копейки на зимнюю обувь детям. Когда они вошли в квартиру, трёхлетний Данька сразу спрятался за ноги матери. Он помнил бабушку. Помнил, как в прошлый раз она вырвала у него из рук железную машинку с кр

Зинаида Васильевна открыла массивную дубовую дверь ровно на тридцать сантиметров. Ровно настолько, чтобы увидеть сына и ту, кого он привёл. Игорь стоял чуть позади, как будто заранее готовился к обороне. А рядом с ним стояла... катастрофа. Каблуки-шпильки, которые, казалось, вот-вот проткнут дорогой паркет. Ярко-красное платье, обтягивающее фигуру так, что у Зинаиды Васильевны перехватило дыхание. И помада. Того же вызывающего, яркого цвета, что и платье. — Игорь, — ледяным тоном произнесла хозяйка дома, даже не глядя на гостью. — Ты говорил, что она врач. А выглядит так, будто работает администратором в караоке-баре. Игорь покраснел, начал что-то говорить, но женщина в красном вдруг шагнула вперёд. Она не смутилась. Не опустила глаза. Она улыбнулась — широко и открыто. — А вы, должно быть, Зинаида Васильевна, — голос у неё был низкий, спокойный. — Игорь говорил, что вы добрейшей души человек. Вижу, он и в диагнозах иногда ошибается. Но ничего, это бывает. Игорь поперхнулся: — Дина, по

— Куриный. А из чего курица? Из магазина? Бройлер? Фаина Николаевна даже не повернула головы от стены. Её вопрос был не просто вопросом, а выстрелом, точным и привычным, в самое больное место. Полина замерла с термосом в руках, чувствуя, как внутри закипает глухая, тягучая обида. Запах больничной хлорки и дешёвого супа смешался в удушливое облако. Она приехала сюда второй раз за два дня, через весь город, бросив работу, а в ответ слышала только это бесконечное, ядовитое недовольство. — Из магазина, да, — тихо ответила Полина, откручивая крышку. — Других в городе нет, Фаина Николаевна. — Бройлерный бульон — это вода с антибиотиками, — отчеканила свекровь, всё так же глядя в стену. — Я тридцать лет варила сыну из домашней курицы. Но тебе, конечно, проще — зашла, схватила первое попавшееся, сварила кое-как. Лишь бы отвязаться. Полина молча налила бульон в чашку. Руки дрожали. Ей хотелось выплеснуть эту горячую жидкость прямо на тумбочку, развернуться и уйти. Но она сдержалась. Как сдержив