ПОД МАСКОЙ НАРЦИССА

Ирина стояла в коридоре своей стометровой квартиры на Ходынском бульваре и с ледяным отвращением смотрела на приоткрытую дверь гостевого санузла. Оттуда доносился шум спускаемой воды, который мгновенно оборвался — кнопку смыва отпустили слишком рано. Через секунду в коридор вывалился ее бывший муж, сорокапятилетний Валерий. От него густо разило вчерашним дорогим коньяком и застарелым перегаром. Он не разулся. В своих грязных уличных ботинках он протопал по идеальному паркету из выбеленного дуба, оставляя серые разводы от мартовской слякоти. Ирина заглянула в ванную. Так и есть. На белоснежном ободке премиального унитаза Villeroy & Boch за сто двадцать тысяч рублей сияли свежие, желтые капли мочи. В самой чаше плавал кусок туалетной бумаги. Валерий никогда не поднимал стульчак и принципиально не пользовался ершиком. Он считал, что убирать за ним — это генетическая обязанность женщины. Валерий тем временем уже прошел на кухню, тяжело опустился на барный стул и театрально схватился за пра

Резкий, бьющий в ноздри запах формалина и хлорки въедался в кашемировое пальто от Max Mara. Виктория стояла у металлического стола в цокольном этаже городской клинической больницы, методично заполняя бланки на выдачу тела. Ей было сорок три года. Будучи антикризисным управляющим в крупном холдинге, она привыкла хоронить обанкротившиеся компании. Сегодня она оформляла похороны собственной матери. Она поставила последнюю подпись и обернулась. И в этот момент ее идеальная, ледяная выдержка дала трещину. Ее младшая сестра, тридцатитрехлетняя Анжела, стояла над телом матери. Анжела не плакала. Она судорожно, с остервенением тянула с посиневшего, отекшего безымянного пальца покойной массивный золотой перстень с уральским рубином. Сустав закоченел, кольцо 583-й советской пробы не поддавалось. Анжела, тихо ругаясь сквозь зубы, начала выкручивать мертвый палец, сдирая кожу. Виктория оказалась рядом в два шага. В ее глазах не было ни скорби, ни истерики. Был только инстинкт хищника, защищающего

Мерзкий, волочащийся звук раздался в коридоре. Шарк. Шарк. Шарк. Мой старший братец Кирилл, не удосужившись надеть тапочки, волочил свои потные ноги в одних носках по моему дубовому паркету. Он делал это специально, наслаждаясь производимым шумом, словно метил территорию. Я стояла на кухне, нарезая сыр бри для отца. Мой бизнес — сеть мясных лавок — приносил мне около 600 000 рублей чистыми в месяц. Я привыкла к жесткой дисциплине, стерильной чистоте и тому, что люди вокруг работают. Кирилл ввалился на кухню. Он только что пришел с улицы, где возился со своей подержанной Toyota Camry. Не помыв руки, с черной мазутной каймой под ногтями, он бесцеремонно распахнул дверцу моего премиального холодильника Liebherr за 250 000 рублей. Его грязные пальцы впились в нарезку дорогого хамона. Он запихнул мясо в рот, громко чавкнул и вытер руки о мое белоснежное вафельное полотенце. — Наська, ну ты и буржуйка, — хмыкнул он, пережевывая мясо. — Слушай, я тут с батей поговорил. Он, конечно, совсем пло

Праздничный стол в моей квартире на Кутузовском проспекте ломился от деликатесов. Семидесятилетний юбилей моей мамы, Нины Васильевны, я организовала по высшему разряду. Доставка из ресторана «Пушкинъ», фарфоровый сервиз Villeroy & Boch, черная икра в хрустальной икорнице. Обошлось мне это великолепие в 85 000 рублей. Мама, перенесшая полгода назад микроинсульт, сидела во главе стола, опираясь на трость, и тихо улыбалась. Тишину и торжественность момента нарушал только один звук. Моя младшая сестра Оксанка сидела напротив меня и пила чай. Она делала это с омерзительным, животным наслаждением. Хлюп. Свист. Чавк. Она громко и влажно втягивала горячую жидкость, не закрывая рот, а затем с шумным выдохом ставила чашку на блюдце, звеня ложечкой. Мама попыталась что-то сказать: — Девочки, я так рада, что мы сегодня собрались… Врачи говорят, что динамика у меня хорошая, скоро смогу сама на дачу в Малаховку поехать… — Ой, мам, ну какая дача! — Оксанка бесцеремонно перебила ее, громко прихлебнув

Кастрюля была трёхлитровая, эмалированная, с синими цветочками по краю. Свекровь привезла её в воскресенье в половине двенадцатого — без звонка, с порога, с видом человека, несущего дары. — Вот, сварила борщ. Настоящий, не то что ты делаешь. Я взяла кастрюлю. Донесла до кухни. Поставила на стол. Открыла крышку. Запах был характерный — переваренная капуста, привкус томатной пасты из пакетика, сверху плавало что-то белое и неопределённое. Муж Сергей стоял в дверях кухни и смотрел с привычным выражением — заранее виноватый за мать и заранее готовый её защищать. Я подняла глаза на свекровь Галину Петровну. — Это помои, — сказала я. Тишина была такой плотной, что её можно было потрогать. — Что? — Галина Петровна не поняла с первого раза. — Помои, — повторила я. — Это несъедобно. Я взяла кастрюлю, прошла в ванную и вылила содержимое в унитаз. Смыла. Вернулась на кухню, поставила пустую кастрюлю на стол и сказала: — Спасибо, что заехала. Галина Петровна уехала через четыре минуты. Сергей не р

— Где сто тысяч, Анна?! Я точно помню, что в коробке лежало восемьсот! Я пересчитывал в прошлую пятницу! Мой муж Вадим стоял посреди нашей кухни, потрясая в воздухе пластиковым кейсом от старой дрели Bosch. Именно там, на верхней полке гардеробной, он хранил свою «неприкосновенную заначку». Я сидела за кухонным островом из черного матового керамогранита и неторопливо пила утренний эспрессо. Лицо после вчерашней процедуры SMAS-лифтинга на аппарате Ultraformer и курса биоревитализации слегка тянуло, но в зеркале я видела идеальный овал и свежую кожу. Кожу, которая обошлась мне ровно в 100 000 рублей. — Я взяла их вчера утром, Вадим, — мой голос звучал ровно, с легкой, идеально отрепетированной ноткой трагизма. — Мне нужно было срочно внести наличные за продление КАСКО на мой кроссовер. Терминал у них не работал, а на моей карте был лимит. Я спустилась в метро на «Киевской», там была давка. Когда я вышла на улицу, сумка Furla была порезана. Денег не было. Я хотела сказать тебе вечером, но

Нину Васильевну похоронили в среду. Скромно — венок, автобус, девять человек на кладбище. Олеся стояла у могилы и думала, что за пять лет, пока она ходила к старушке через стену — через лестничную клетку, три шага от двери до двери, — не видела никого из этих людей ни разу. Ни разу. Не в больнице, когда Нина Васильевна лежала с переломом шейки бедра три недели. Не в поликлинике, когда Олеся возила её на плановые осмотры на такси — по 480 рублей в одну сторону, она помнила каждую поездку. Не на Новый год, не на день рождения, не когда старушка плакала в трубку в два ночи, потому что давление поднялось и страшно умирать одной. Никого. А в день похорон — объявились. Двое. Женщина лет пятидесяти пяти — Тамара, представилась племянницей. Круглая, в чёрном пальто с синтетическим мехом, с манерой постоянно грызть заусенец на большом пальце правой руки — Олеся заметила это ещё у автобуса. Рядом с ней — сын Тамары, Виталий, лет тридцати, с видом человека, которому скучно, но который пришёл, пот

— Уберите свои продукты, я спешу! Тяжелая корзина, доверху набитая дешевым баночным пивом и сухариками, с грохотом опустилась на черную ленту транспортера. Валерий, старший брат моего мужа, бесцеремонно двинул ее вперед, буквально сметая в сторону мои покупки. Упаковка охлажденного стейка из фермерского лосося за 2 800 рублей и контейнер с итальянской бурратой едва не улетели на грязный пол супермаркета. Кассирша, молодая уставшая девушка, замерла с занесенным сканером штрих-кодов, испуганно переводя взгляд с меня на наглого мужика. Я медленно повернула голову. Валерий стоял в своей заношенной кожаной куртке, от которой за версту разило застарелым потом, перегаром и дешевым машинным маслом. На его лице сияла снисходительная, хозяйская ухмылка. — О, Ирка! Привет, родственница! — он даже не подумал извиниться. Наоборот, он воспринял нашу встречу как удачный повод продемонстрировать свою власть. — Давай, сдвинь свою траву. У меня там пацаны в машине ждут, трубы горят. Мне только пивко про

Марина приехала в первое воскресенье октября с одним чемоданом — большим, на колёсиках, красным, с оторванной молнией на боковом кармане, замотанной скотчем. Я смотрела на этот чемодан и думала: человек, у которого всё имущество помещается в один чемодан, должен быть скромным. Должен понимать, что он — гость. Я ошиблась. Это была золовка моего мужа Димы — его сестра, тридцать восемь лет, только что вылетевшая с очередной работы «по сокращению» (по её версии) или «за постоянные опоздания и хамство с клиентами» (по версии, которую я узнала позже). Марина была из тех людей, про которых говорят «своя рубашка ближе к телу» — причём рубашка обязательно чужая. — Настюш, ну ты же понимаешь, — сказал Дима накануне, когда разговор об этом только начался. — Месяц, максимум два. Пока работу найдёт. Не на улицу же её. Я понимала. Я была дура — понимала. Мы живём в трёхкомнатной квартире на Шаболовке. Я купила её до брака, в ипотеку, которую выплатила за семь лет, работая главным бухгалтером в строи

Мерзкий, тягучий звук эхом разнесся по коридору: шарк-шарк-шарк. Мой муж, Валерий, передвигался по нашей 110-метровой квартире на Кутузовском проспекте исключительно так. Он волочил ноги в своих старых, растоптанных кожаных тапочках, специально не отрывая подошвы от матового испанского керамогранита Porcelanosa. Я ненавидела этот звук. Он создавал его намеренно, маркируя территорию, заполняя пространство своим раздражающим присутствием. Шаги стихли на пороге кухни. Я сидела за кухонным островом из черного кварца, допивая утренний эспрессо. На столешницу передо мной с размаху шлепнулась пухлая картонная папка. Моя личная папка, которая должна была лежать на дне сейфа в кабинете. — Ну и как ты это объяснишь, Люда? — голос Валерия дрожал от праведного гнева и предвкушения скандала. Он стоял, скрестив руки на груди, с видом оскорбленного патриарха. Я неспешно поставила чашку на блюдце. Открыла папку. Внутри лежал договор долевого участия на студию в Новой Москве стоимостью 8 500 000 рублей