«Психология || Саморазвитие»

Елена Петровна сидела в своём кресле — том самом, которое она занимала сорок лет в этой квартире, — и смотрела на дочь. На Иру, которая пришла не одна, а с мужем и внучкой. На внучку — Катю, которой было восемь лет и которая несла в себе клеймо, поставленное этой самой бабушкой ещё до рождения. — И снова ты не слушаешь! — голос Елены Петровны был холодным и точным, как удар ножа. — Я же говорила: нельзя так много баловать детей. Посмотри на неё — она не умеет сидеть спокойно, не умеет слушать, не умеет... — она многозначительно посмотрела на Катю, — быть как все нормальные дети. Ира сжала кулаки. Она знала этот тон. Знала эти слова. Слышала их тридцать лет — сначала о себе, потом о брате, теперь о дочери. — Мама, Катя не виновата, что... — Не виновата? — Елена Петровна усмехнулась. — Ещё как виновата. В её возрасте ты уже умела держать ложку, не разливала суп, не... — она замялась, подбирая слова, — не была такой. «Такой» повисло в воздухе, как приговор. Ира почувствовала, как

Нина Сергеевна сидела в гостиной своего нового дома — дома, который она купила на деньги от продажи квартиры сына и который теперь был «её собственным» — и смотрела на невестку. На эту женщину — худую, бледную, с потухшими глазами — которую она сорок лет называла «дочерью», хотя никогда ею не считала. — Что ты сказала? — голос Нины Сергеевны был тихим, но в нём сквозило что-то опасное. Ольга — нет, не Ольга, Наталья, её зовут Наталья — стояла у окна, спиной к свекрови. Плечи её были напряжены, спина прямая, словно палку проглотила. Сорок лет она так стояла — в этой позе «я не достойна», в этой позе «я знаю свое место». — Я сказала, — Наталья повернулась, и в её глазах Нина Сергеевна увидела что-то, чего там никогда раньше не было. Что-то, похожее на решимость. — Я сказала, что я устала. Устала быть «хорошей невесткой». Устала заслуживать твоё одобрение. Устала... — она замолчала, сглотнула, — устала пытаться быть достаточно хорошей для человека, который никогда не признает этого.

— Ты же понимаешь, нам нужно больше данных, — мягко, но твёрдо произнёс Алексей, обводя взглядом совещание. — Твой прогноз слишком оптимистичен. Катя почувствовала, как внутри всё сжалось. Она провела бессонные ночи, анализируя цифры, просчитывая риски. Каждый график, каждая цифра были выверены. А теперь её коллега, её наставник, тот, кому она доверяла, фактически назвал её работу непрофессиональной перед всей командой. *Он же сам вчера говорил, что всё отлично*, — пронеслось в голове. Катя посмотрела на свои руки, сжимавшие ручку. На ней было её «счастливое» сапфирово-синее платье, которое она надела сегодня для уверенности. Оно казалось теперь просто куском ткани. — Я основываюсь на последних рыночных трендах и внутренней статистике за квартал, — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Если мы упустим этот момент, конкуренты нас обойдут. — Тренды меняются, Екатерина, — Алексей покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление, но тут же сменилось привычной д

Марина сидела напротив психолога уже третий месяц, и каждый раз, когда она переступала порог этой маленькой уютной комнаты с мягкими креслами и кактусом на подоконнике, она чувствовала себя предательницей. Не по отношению к мужу, не к детям, не к работе. К маме. — Расскажите мне о вашей маме, — сказал Игорь Петрович, её психолог, пожилой мужчина с добрыми глазами и седыми висками. Марина вздохнула. Она знала, что он спросит. Знала, что рано или поздно придётся говорить. Но три месяца она ходила вокруг да около, рассказывая о работе, о детях, о муже, о том, как «всё нормально, просто немного устаю». И каждый раз уходила с ощущением, что сказала не всё. Что оставила что-то важное недоговоренным. — Моя мама... — она запнулась, словно слова застряли в горле. — Моя мама — замечательная женщина. Игорь Петрович кивнул, не говоря ни слова. Марина ненавидела эти его кивки. Они означали «продолжайте», «я слушаю», «я здесь, чтобы слушать». И в то же время — «я знаю, что вы не сказали главног

Елена стояла у окна и смотрела на вечерний город. Ей было тридцать восемь лет, и она знала, что это утро изменит всё. Два маленьких теста на беременность лежали на столе в ванной, и она уже двадцать минут не могла заставить себя взглянуть на результат. Не потому что боялась. А потому что знала. *Беременна.* От другого. От человека, которого любила последние восемь месяцев. От человека, который сейчас сидел в соседней комнате и считал, что его жена — верная, предсказуемая, скучная Елена — понятия не имеет о его «важных встречах» по пятницам. Она услышала, как скрипнуло кресло в гостиной. Виктор. Её муж. Двадцать лет вместе. Двадцать лет, которые сейчас казались ей двадцатью секундами — размытыми, нереальными, как чужой сон. — Лен, ты долго там? — его голос донёсся из-за двери. — Ужин остынет. *Ужин.* Виктор, который за двадцать лет ни разу не приготовил ей завтрак, который не знал, какую кофе она предпочитает, который называл её «мамочкой» в постели и удивлялся, почему она «не

Андрей остановился на пороге кухни, словно наткнулся на невидимую стену. Его брат Сергей сидел за столом, ссутулившись над кружкой с чаем. Им обоим было уже под сорок, но в этот момент Андрей снова почувствовал себя тем семилетним мальчишкой, который впервые понял, что в их семье есть правила — одни для него, другие для Сергея. — Что ты сказал? — переспросил он, хотя расслышал каждое слово. Сергей поднял голову. Его глаза — те самые глаза, в которых мама всегда читала «доброту и покой», в которые папа вглядывался с надеждой на «настоящий характер», — сейчас смотрели на Андрея с чем-то, чего там никогда раньше не было. С усталостью. С чем-то, похожим на облегчение. — Я сказал, что ты всегда был лучше меня. Ты слышал. Просто хотел, чтобы я повторил. Андрей медленно сел напротив. За окном шел мартовский снег — мокрый, грязный, совершенно не похожий на тот белоснежный покров, который он помнил из детства. Их детства. Двух братьев, которые росли в одном доме, ели из одной тарелки, но с

— Мама, я хотела поговорить с тобой... — начала Ольга, стараясь сохранить спокойный голос. Валентина Петровна сидела в своём кресле, скрестив руки на груди. Ей было шестьдесят три года, но осанка всё ещё оставалась безупречной — следствие сорока лет работы директором школы. Она смотрела на дочь так, словно перед ней сидел незнакомец, случайно забредший в её квартиру. — Я слушаю, — произнесла она холодно. Ольга сделала глубокий вдох. Тридцать два года. Тридцать два года она пыталась заслужить любовь этой женщины. Сначала — хорошими оценками, потом — послушанием, затем — «правильной» профессией, потом — «правильным» браком. Но теперь, в свои тридцать два, стоя перед зеркалом в прихожей маминой квартиры, она вдруг осознала, что больше не может играть по этим правилам. — Я развожусь с Дмитрием, — сказала она тихо, но твёрдо. Тишина, повисшая в комнате, была почти осязаемой. Валентина Петровна медленно развела руки в стороны, словно пытаясь обнять невидимую стену между ними. — Что?

— Я не понимаю, что тут непонятного, — голос бабушки Зинаиды Петровны был твёрдым, как гранит, которым она, по слухам, питалась последние сорок лет семейной жизни. — Завещание составлено, заверено нотариусом, и переписывать я его не буду. Троюродная племянница из Москвы получает квартиру на Арбате. Точка. Мария, её невестка, сидела напротив в кожаном кресле, которое бабушка никогда не признавала «современным барахлом», и пыталась сохранить самообладание. За двадцать три года замужества за сыном Зинаиды Петровны она научилась многому: не спорить с женщиной, которая видела Сталина в молодости, не упоминать в её присутствии слово «евроремонт» и никогда — никогда! — не заводить разговор о наследстве. Но сегодняшний день был особенным. Сегодня бабушка собрала всю семью — троих сыновей, двух невесток, четырёх внуков и одну беременную правнучку — чтобы объявить своё решение. И это решение перевернуло всё с ног на голову. — Мамочка, — старший сын Виктор, шестидесятилетний мужчина с седыми

— Я всё могу объяснить, — голос Дениса был хриплым, словно он не спал несколько ночей. Но Диана уже научилась не верить этому голосу — голосу, который десять лет убаюкивал её, убеждая, что всё в порядке, что она самая счастливая женщина на свете, что их брак — это настоящая любовь. Они стояли в гостиной их просторной квартиры в центре города — квартиры, которую Денис купил пять лет назад, когда его бизнес наконец начал приносить реальные деньги. Диана помнила тот день, когда он привёз её сюда с завязанными глазами, помнила его смех, когда она сняла повязку и увидела огромные окна, высокие потолки, дорогой ремонт. Помнила, как он сказал: «Теперь ты будешь жить как королева, моя родная». *Королева. Интересно, а королевы тоже живут во лжи? Королевы тоже просыпаются в три часа ночи от того, что муж тихо выходит из квартиры под предлогом «срочного звонка»? Королевы тоже находят на его пиджаке волосы, которые не их цвета?* — Объясни, — Диана опустилась на край дивана, потому что ноги вн