Алиса Кузнецова | Женская сторона души

Когда Аня уходила в декрет, она была свято уверена: самое трудное — это бессонные ночи и детские колики. Про деньги она даже не думала. Они с Сергеем оба работали, оба вкладывались в ипотеку, оба планировали ребёнка. У них был общий бюджет, общие цели, общее будущее. Первый тревожный звоночек прозвучал через месяц после родов. Аня ещё толком не спала, ходила как в тумане, заваривала себе крепкий чай и забывала его выпить. — Давай я теперь буду заниматься финансами полностью, — сказал Сергей как-то вечером, лениво листая банковское приложение на телефоне. — Тебе сейчас явно не до этого. Тут голову включить надо, а у тебя вечный недосып. Он произнёс это так уверенно, так по-деловому, что спорить не хотелось. Аня тогда действительно чувствовала себя уставшей, растерянной, с вечным комком в горле и дрожью в руках от недосыпа. Она просто кивнула, прижимая к себе спящего сына. Через неделю её карта, к которой она привыкла за пять лет брака, оказалась пустой. Совсем. Ноль рублей. — Я перевёл

Когда свекровь с Аней — младшей сестрой мужа — собрались к нам в гости, я почему-то заранее знала: спокойно не будет. Не потому что мы в ссоре. Просто у нас настолько разные представления о том, как «должно быть», что это вечно искрит, как оголённый провод. С утра я носилась по квартире, как заведённый механизм. Сыну год и четыре — возраст, когда он везде и сразу, причём одновременно. Пока я драила пол на кухне, он умудрился вытащить все кастрюли из шкафа, с хищным удовольствием рассыпать сухой корм из кошачьей миски по всему коридору и попытаться утопить пульт от телевизора в стиральной машине. Ко мне подкрадывалось то самое состояние, когда хочется просто сесть и закрыть глаза. К обеду я была выжата досуха. Муж пришёл с работы пораньше, увидел моё лицо и без слов подхватил сына, который тут же повис на нём вниз головой. — Иди, сядь. Выпей чаю. Мы с этим бандитом — на полчаса на улицу, — сказал он спокойно, чмокнув меня в макушку. Я только кивнула. Даже не стала благодарить — у нас эт

— Я зарабатываю — значит, решаю, — сказал он как-то за ужином, не повышая голоса, почти буднично. Лена тогда не ответила. Она как раз размешивала чай и смотрела, как в кружке крутится ложка. Слова вроде бы не были новыми. Он и раньше говорил что-то похожее — другими формулировками, но с тем же смыслом. Просто в этот раз он произнёс это прямо. Они поженились шесть лет назад. Сначала всё казалось простым: он строит карьеру, она в декрете. Потом ещё один декрет. Потом подработка из дома — тексты для сайта, немного бухгалтерии для знакомой фирмы. Не деньги, а так, «на мелочи». Основной доход приносил он. Когда родился сын, они переехали из съёмной квартиры в ипотечную двушку. Район выбирал он. Лена тогда предлагала другой — ближе к её маме и к поликлинике, но он объяснил: — Здесь перспективнее. Цены вырастут. И до работы мне удобнее. Садик тоже выбирал он. Лена прочитала отзывы, съездила на день открытых дверей в другой, где ей понравилась воспитательница. Но он уже договорился через знако

— Дим, можешь встать к Артёму? — Лена стояла в дверях спальни, держась за косяк побелевшими пальцами. Голос её был тихим, чтобы не разбудить мужа резко, но в нём уже звенела та самая усталость, которая не проходит после короткого забытья. — Он опять проснулся. Кажется, мокрый и, наверное, испугался чего-то. Я уже не могу... На часах было 4:17. Дима даже не открыл глаза. Он только глубже зарылся лицом в подушку, и его голос прозвучал глухо, с нотками раздражения: — Лен, ну ты чего начинаешь? Сама посуди: мне в девять на работу. Я вчера только в одиннадцать лёг, едва глаза закрыл. Мне же нужно выспаться, чтобы вообще что-то соображать завтра. У нас же совещание с утра. Лена судорожно вздохнула. Она чувствовала, как в груди поднимается горячая волна, которую она пыталась удержать внутри. — Я тоже вчера легла в одиннадцать, Дима. — Она старалась говорить ровно, но голос слегка дрогнул. — Только до этого я вставала к нему три раза. В двенадцать, в два и в половине четвёртого. Ты просто спиш

Прошло пять лет. Пять лет — это тысяча восемьсот двадцать пять дней. Если считать по утрам, когда просыпаешься и первая мысль не о ней. Если считать по вечерам, когда засыпаешь и не прокручиваешь в голове старые разговоры. Если считать по праздникам, когда телефон молчит, и ты вдруг понимаешь, что уже не ждёшь. маме Сначала было больно. Так больно, что я просыпалась ночью и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то пульсирует — тёмное, тяжёлое, живое. Потом стало привычно. А потом стало тихо. Я научилась жить без матери. Это не значит, что я её вычеркнула. Это значит, что расстояние стало частью меня, как родинка или линия на ладони. Оно не болит, но ты знаешь, что оно есть. Ты просто перестаёшь его трогать. Я вышла замуж. Саша появился через два года после того разговора в магазине, после её ледяного «здравствуй» и его победной усмешки. Он был тихим, надёжным, не пытался меня лечить или спасать — просто был рядом. Когда я рассказывала ему про маму, он слушал и не говорил: «Поми

Я случайно узнала, что мама рассказывала родственникам свою версию того, почему она вдруг резко перестала со мной общаться. Тётя Зина позвонила вечером, когда я уже заваривала чай и собиралась читать. За окном моросил серый ноябрьский дождь, в комнате горел торшер, и было почти уютно. Почти спокойно. Телефон завибрировал на краю стола, и я, увидев имя тёти, улыбнулась — мы не общались пару недель. Но голос у неё был осторожный, почти заговорщический. Так говорят, когда знают больше, чем стоит рассказывать, но не могут не поделиться. — Ты с матерью-то помирилась? — спросила она таким тоном, будто речь шла о мелкой ссоре из-за салата на Новый год. Будто мы просто не поделили оливье или обсуждали, кто пересолил селёдку под шубой. — А что? — у меня внутри сразу что-то сжалось. Чайник на плите забыто засвистел, но я даже не пошевелилась. — Ну… она переживает. Говорит, ты совсем изменилась. Стала резкой. Неблагодарной. Неблагодарной. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как мокрое пальто. Я

— Ты могла бы быть помягче, — сказала мама, не глядя на меня. — Он старается. Я тогда стояла у окна на её кухне и смотрела во двор. Всё было как обычно: облезлая скамейка, соседка с пакетом из «Пятёрочки», чья-то собака тянет поводок. Обычный вечер. Обычная кухня. Чайник шумит. Ничто не предвещало. — Мам, я не обязана его любить, — ответила я. — Я просто не хочу, чтобы он решал, как мне жить. Она резко поставила кружку на стол. Не швырнула — просто поставила. Но так, что ложка звякнула о блюдце. — Вот именно. Не хочешь. Ты никогда ничего не хочешь, кроме себя. Я обернулась. В её голосе не было истерики. Не было даже обиды. Только усталость и какое-то холодное раздражение. — Я не понимаю, за что ты на меня злишься. Мама наконец посмотрела на меня. И вот тогда это произошло. — Потому что ты не принимаешь моего мужчину. А если ты не принимаешь его — значит, ты не принимаешь меня. Всё просто. Мне надоело выбирать. Поэтому я выбрала. Я помню этот момент до мелочей. Как будто воздух стал гущ

День начался для Кати просто ужасно.Сначала это была просто ломота в мышцах, знакомое предвестие. Потом озноб, пробирающий до костей, хотя в квартире было душно. К полудню температура поднялась до тридцати восьми и семи, превратив реальность в акварельный рисунок, размытый водой. Катя укрылась одеялом с головой, пытаясь согреться, но внутренний холод, ледяная сердцевина болезни, не отпускал. Она лежала, прислушиваясь к тиканью настенных часов в гостиной. Каждое движение отдавалось в висках тупой болью. Мысли текли вязко, как патока. Она думала о том, что нужно позвонить на работу, попросить коллегу отправить за неё отчёт. Потом вспомнила, что в холодильнике почти пусто. Сергей, её муж, сегодня задержится – у него важные переговоры. Он сказал утром, целуя её в горячий лоб: «Отлеживайся. Выздоравливай. Вечером привезу тебе чего-нибудь.» Она провалилась в тяжёлый, кошмарный сон, где бежала по бесконечному коридору, неся в руках тяжёлую чугунную кастрюлю, а сзади нагонял чей-то голос, на

Дождь стучал по подоконнику монотонно и назойливо, словно пытался выстучать какой-то код, который я наконец должна была расшифровать. Я стояла у окна, глядя на растекающиеся по стеклу капли, и машинально вытирала тарелку. На кухне пахло корицей — я пекла яблочный пирог, любимый десерт Антона. — Мам, посмотри, что я нарисовала! — восьмилетняя Лиза вбежала на кухню, размахивая листом бумаги. Я обернулась и улыбнулась. На рисунке была наша семья: я, Лиза и папа, держащиеся за руки под радугой. Только папа на рисунке был в два раза больше нас с Лизой, и радуга изгибалась именно над ним. — Красиво, солнышко, — сказала я, гладя дочь по волосам. — Папе понравится. — Кому понравится? — в кухню вошел Антон, сбрасывая на стул мокрую куртку. — О, пирог! Надеюсь, на этот раз он не подгорел, как в прошлый раз. Он подошел ко мне, поцеловал в щеку, но в его словах, как всегда, была та самая ядовитая примесь. — Не подгорел, — тихо ответила я, отворачиваясь к раковине. — Ну посмотрим, — он взял нож, от

Со временем многие женщины начинают замечать: муж стал другим. Не резко, не вдруг — постепенно. Он меньше говорит, чаще молчит, быстрее раздражается, всё реже интересуется тем, что происходит в семье. И почти всегда это объясняется одинаково: «Возраст», «работа», «усталость», «ну что ты хочешь, ему уже не двадцать». С одной стороны, в этом есть правда. После 45 лет мужчины действительно устают сильнее, переживают давление на работе, задумываются о жизни. Но есть изменения, которые нельзя объяснить только возрастом. Они выглядят привычно, не пугают сразу — и именно поэтому женщины долго их терпят, убеждая себя, что всё нормально. В этой статье разберём пять изменений в поведении мужа, которые часто принимают за усталость и возраст, хотя на самом деле они могут говорить о проблемах в отношениях. Мужчины с возрастом действительно становятся менее разговорчивыми. Им не хочется обсуждать всё подряд, они устают от лишних слов. Это нормально. Но есть разница между спокойным молчанием и ощущен