Изнанка Жизни

Ольга держала конверт в руках долго. Не открывала. Только смотрела на надпись: "ОЛЬГЕ. МОЕЙ ПЕРВОЙ ДОЧЕРИ." Почерк был ровный, уверенный. Почерк человека, который знал, что делает. Человека, который много раз переписывал эти слова, пока они не стали идеальными. На балконе стало холодно. Декабрь кусался. Но Ольга стояла, не шевелясь. Надя вышла, накрыла ей плечи пледом. — Ты готова? — спросила она. — Нет, — ответила Ольга. — Но больше ждать нельзя. Они вошли внутрь. Софья и Наталья сидели на кухне. Софья варила чай. Всё было очень тихо. Ольга открыла конверт медленно, аккуратно. Письмо было давним. Несколько листков, исписанные тем же почерком. Она начала читать вслух. ПИСЬМО "Моя дорогая Ольга, Я не знаю, во сколько лет ты прочитаешь это письмо. Может быть, в двадцать. Может быть, в пятьдесят. Может быть, никогда не прочитаешь. Но если ты читаешь это сейчас, то серьёзный, ты узнала правду. Узнала про Антонину. Про себя. Про меня. Я хочу, чтобы ты знала одно: я не был плохим человеком.

Ольга не спала до утра. Сложила рюкзак со всем необходимым: паспорт, письмо Маргариты, старую фотографию с адресом на обороте. Тридцатилетняя давность не смущала. Четыре часа в машине тоже. Нужно было ехать. Наталья приезжала ровно в семь. Молча пили кофе на веранде. Наталья давно поняла, когда Ольга нуждалась в словах, а когда в молчании. "Не передумала?" спросила Наталья, когда они уже сели в салон машины. "Нет." Ольга смотрела в окно. "Если я сейчас откажусь, так никогда и не узнаю. А жить дальше с неизвестностью я не могу." "А если Антонина не захочет тебя видеть?" Это был правильный вопрос. Болезненный, но правильный. "Тогда я знаю, что пыталась. Для меня этого хватит." Первые два часа они молчали. По радио тихо играла какая-то грустная музыка. Ольга следила за небом, которое становилось всё более серым, за голыми деревьями за окном, за редкими машинами на трассе. Казалось, что всё это происходит во сне. "Я когда-то завидовала людям, которые знают свою семью," неожиданно сказала О

Я стояла у гладильной доски и механически водила утюгом по его любимой фланелевой рубашке. За окном выл октябрьский ветер, срывая последние листья с нашей антоновки, а в доме пахло яблоками и бедой. Олег вошел в комнату не так, как обычно. Не по-хозяйски, с шутками-прибаутками, а как-то боком, пряча глаза. В руках у него была спортивная сумка. Та самая, с которой мы ездили в санаторий три года назад. — Аня, я ухожу, — сказал он глухо. — Прости. Я поставила утюг. Руки не дрожали — они просто онемели. — Куда? — спросила я, хотя сердце уже всё знало. Деревня у нас маленькая, слухи летят быстрее ветра. — К Веронике. Медсестре из санатория. Ты её не знаешь... Она молодая, понимаешь? С ней я... я снова чувствую себя мужчиной, а не пенсионером на грядке. Мне 52 года. Ему 54. Мы вместе строили этот дом по кирпичику. Мы вместе выплачивали кредиты за обучение дочерей. Я экономила на пальто, чтобы купить ему хорошую зимнюю резину. А теперь я, это просто «грядка», а там, жизнь. — Деньги, которые

— Горько! — ревел захмелевший начальник транспортного цеха, размахивая вилкой с наколотым маринованным грибом. Елена послушно потянулась к мужу. Губы Вадима были теплыми, пахли дорогим коньяком и сигарами. Он по-хозяйски обнял ее за талию, и гости за столом одобрительно загудели. Двадцать пять лет. Четверть века идеальной картинки. Вадим — статный, с благородной сединой на висках, успешный бизнесмен, поднявшийся в лихие девяностые и сумевший не только выжить, но и приумножить капитал. И она, Елена — его верная тень, хранительница очага, женщина, которой завидовали все подруги. Дом — полная чаша. Трехэтажный коттедж за высоким забором, домработница, водитель, дети в Лондоне. Чего еще желать? —А теперь, Вадим встал, постучав ножом по хрустальному бокалу, требуя тишины, главный подарок для моей королевы. Он щелкнул пальцами. Водитель, угрюмый парень по кличке Бурый, внес в зал огромную коробку, перевязанную алой лентой. Елена ахнула, прижав руки к груди. Она знала, что там. Она намекала,

Когда я вошла в собственную кухню и увидела, как моя золовка Лариса доедает мою любимую буженину, купленную к юбилею, меня передернуло. Но не от жадности. А от того, с каким хозяйским видом она сидела на моем стуле, болтая ногой в стоптанном тапке, и стряхивала крошки прямо на пол. Свекровь, Валентина Петровна, стояла у плиты и жарила котлеты. Вонь стояла такая, что хоть топор вешай — вытяжку они, конечно, не включили. — О, явилась, — буркнула свекровь, даже не обернувшись. — Хлеба купила? А то Ларочке с дороги поесть нормально нечего, у тебя в холодильнике мышь повесилась. Один сыр с плесенью да трава какая-то. Я застыла в дверях, сжимая ручку сумки так, что побелели костяшки. В груди поднялась горячая волна — смесь обиды и брезгливости. Я пахала две смены, чтобы оплатить коммуналку и ремонт, а эти двое сейчас распоряжались тут, как у себя дома. Но я тогда еще не знала, что съеденная буженина — это только начало конца моей семейной жизни. Давайте знакомиться. Меня зовут Ольга, мне 49

Ольга долго искала идеальную дачу. Не дорогую, не в модном поселке, а именно свою — с характером, с историей. Её друзья смеялись: "Ты что, в антиквариате ищешь?" Но Ольга знала, что ищет. В конце сентября риэлтор показал ей объект в 40 км от города. Заброшенная, требующая ремонта дача 80-х годов постройки. Хозяйка умерла два года назад, наследники из Москвы хотели избавиться поскорее. Цена была намного ниже рыночной. Ольга вошла в дом и поняла: это она. Большие окна, деревянные полы, веранда с видом на лес. Да, нужен ремонт. Да, пахнет сыростью. Но душа есть. Она подписала документы через неделю. Ремонт начала с гостиной. Демонтировала старый линолеум, вскрывала полы. И вот — под третьей доской, у окна, обнаружила щель. Слишком глубокую для щели. Ольга вытащила доску полностью. Под ней — тайник размером с небольшую коробку. Руками доставала очень старый, пожелтевший конверт и маленькую шкатулку из красного дерева. Сердце колотилось. Первым порывом хотела позвать сына, показать, но... ч

Я стояла в собственной прихожей, не снимая сапог, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Нет, не от запаха лекарств, которым пропиталось мое пальто за две недели в кардиологии. А от запаха дорогих духов «Шанель», которые я берегла для особых случаев, и аромата жареной курицы с чесноком. Моей курицы. На моей кухне. Из гостиной доносился звон бокалов — тех самых, из чешского хрусталя, которые достались мне от мамы и которые я запрещала трогать. — Пап, ну ты сам подумай, — звенел капризный голосок Полины, моей падчерицы. — Зачем ей одной три комнаты? Это же нерационально! Ей сейчас покой нужен, тишина. А в той студии в Новой Москве, что мы смотрели, как раз лес рядом. Воздух! А эту квартиру продадим, деньги вложим в мой салон красоты, а на остаток сделаем ремонт в студии. И тебе машина новая нужна, а то твой «Форд» уже стыдно людям показывать. — Полинка, ну как-то это... Она же еще не совсем плохая, — голос мужа, Олега, звучал неуверенно, но без протеста. Скорее, с ленивым сомне

Я стояла на лестничной клетке и не верила своим глазам. У порога нашей, как я думала, общей квартиры стояли два моих чемодана и коробка с зимней обувью. Сверху, словно вишенка на торте, был небрежно брошен мой пуховик. Руки затряслись так, что ключи выпали из ладони и со звоном ударились о бетонный пол. Этот звук в мертвой тишине подъезда показался мне выстрелом. Я нажала на дверную ручку — заперто. Изнутри доносился запах жареной картошки с салом и веселый смех моего мужа, который перекрывал властный голос его матери: «Ну вот, Серёженька, теперь заживем по-человечески!». К горлу подступил горький ком. Меня не просто выгнали. Меня вычеркнули из жизни, пока я была на смене в больнице, спасая чужие жизни за 45 тысяч рублей в месяц. Чтобы вы понимали весь абсурд ситуации, нужно отмотать пленку на пятнадцать лет назад. Мы с Сергеем поженились, когда нам было по двадцать пять. У меня за плечами был мединститут и родители, которые всю жизнь копили «на старт» единственной дочери. У Сергея —

Елена Викторовна не любила вечера пятницы. В это время тишина в квартире становилась не уютной, а ватной. Николай звонил с дачи час назад — связь трещала, голос пробивался сквозь помехи, говорил про котел, про дрова, но Елена слышала другое: он торопился закончить разговор. Она сидела на кухне, глядя, как остывает чай, и чувствовала себя экспонатом в собственном музее: хрусталь в серванте, корешки подписных изданий, идеально ровные складки штор. Всё на своих местах, кроме жизни. Ей пятьдесят, и она научилась носить свой возраст как строгий костюм — с достоинством, скрывающим усталость. Звонок в дверь прозвучал не громко, но как-то неправильно. Коротко, неуверенно, будто кто-то нажал кнопку и тут же передумал. Елена подошла к глазку. Темнота подъезда, желтый круг света и пустота. Она хотела уйти, но услышала звук — тяжелое, влажное дыхание прямо за дверью. Щелкула замком. На грязном коврике сидела женщина. Не лежала картинно, а именно сидела, привалившись к косяку, словно пьяная соседка

В квартире стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает, когда двое людей годами избегают говорить о главном. Галина нарезала хлеб — ровными, почти прозрачными ломтиками, как любил Борис. За окном в синих сумерках семидесятых медленно падал снег, укрывая типовые пятиэтажки провинциального города. Жизнь Галины была похожа на этот сервиз в серванте: красивая, чистая, но выставленная напоказ и редко используемая по назначению. Она знала, что через десять минут повернется ключ в замке. Борис, начальник цеха, человек уважаемый и тяжелый, придет с работы. Он вошел, как обычно, внося запах мороза и дешевых папирос «Север». Галина привычно приняла у него тяжелое драповое пальто. В этом ритуале не было нежности, только отлаженный механизм быта. Вешая пальто, она почувствовала непривычную тяжесть в кармане. Обычно там лежали ключи от гаража и спички. Сейчас там было что-то другое. Пока Борис шумно умывался в ванной, она, повинуясь странному, липкому импульсу, сунула руку в карман. Пальцы н