Юра и Лариса

Эти слова повисли в воздухе, словно тяжёлый туман. Я произнесла их тихо — почти шёпотом, — но они прозвучали как удар молота. Андрей замер с чашкой кофе в руке. Его пальцы слегка дрогнули, но он не поднял глаз. — Что ты сказала? — переспросил он, будто не расслышал. — Я спросила: ты взял деньги из общего бюджета и отдал их матери без моего ведома? Он поставил чашку на стол, избегая моего взгляда. В комнате стало невыносимо тихо — слышно было только тиканье часов и далёкий гул проезжающих машин. Я не сразу поняла, что что‑то не так. Сначала были мелкие несостыковки: Сначала я списывала это на случайности. Потом — на мою мнитель cynoctb. Но когда я нашла квитанцию о переводе на имя его матери, всё встало на свои места. В тот вечер я долго сидела на кухне, перебирая в голове варианты. Может, я ошибаюсь? Может, это какой‑то сбой в банке? Но цифры не складывались — сумма точно соответствовала тому, что мы откладывали на кроватку. — Андрей, — я села напротив него, — мы же договаривались: все

Всё началось три года назад. Я работала менеджером в крупной компании, вела активную социальную жизнь: рестораны, выставки, вечеринки. Подруги — сплошь успешные дамы: юрист, дизайнер, маркетолог. Мы часто собирались вместе, обсуждали карьерные взлёты, планы на отпуск, новых кавалеров. И вот на одной из встреч я познакомилась с ним — простым дворником Сергеем. Он подметал улицу возле кафе, где мы сидели. Я заметила его не сразу: обычная рабочая форма, метла в руках, сосредоточенный взгляд. Но когда он случайно поднял глаза и встретился со мной взглядом, я замерла. В его глазах была такая глубина, такой тёплый, искренний свет, что я не смогла устоять. Мы разговорились. Оказалось, Сергей подметал эту улицу уже несколько лет. Он рассказывал о работе спокойно, без тени обиды или разочарования. А потом, словно невзначай, упомянул книгу, которую читал накануне. Это была редкая философская монография — и он цитировал её почти дословно! Я слушала его, всё больше удивляясь. За скромной профессие

Телефон дрогнул в руке — короткое сообщение без предисловий, без «привет», без «прости». Всего три фразы, бьющие наотмашь: «Теперь ты будешь снова жить с мамой. Я ухожу». Я перечитала их пять раз, потом ещё три — будто надеялась, что буквы перестроятся, превратятся в шутку, в дурной сон. Но экран не менялся. И тишина в квартире стала вдруг оглушительной. Мы жили вместе четыре года. Не идеально, конечно — кто живёт идеально? — но тепло, привычно. Саша всегда был человеком решений: «Надо переехать» — и мы переезжали; «Пора завести котёнка» — и в доме появлялся пушистый комочек; «Давай попробуем ещё раз» — после ссоры, когда я уже собиралась собирать вещи. В его решительности я когда‑то видела силу. Теперь поняла: за ней скрывалась лёгкость отречения. От отношений. От обещаний. От нас. А теперь — вот так. Сообщение. Без разговора. Без шанса что‑то объяснить. Я набрала его номер. Гудки. Потом — холодный голос автоответчика. Попробовала ещё раз. И ещё. На пятый раз он ответил: — Лена, не на

Я сидела у окна в нашей спальне — той самой, где пять лет назад мы с Андреем выбирали цвет штор, смеясь и перебрасываясь шутками. Теперь тишина здесь была такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Всё началось с мелочей. Он стал задерживаться на работе. «Срочный проект», — говорил он, избегая моего взгляда. Потом появились новые духи — тонкий, незнакомый аромат, который я однажды уловила на его воротнике. Я молчала. Придумывала оправдания. Ведь так проще, правда? А потом — звонок от сестры. — Нам нужно поговорить, — её голос дрожал, но в нём звучало что‑то странное, почти торжествующее. — Это важно. Мы встретились в кафе, где когда‑то отмечали её назначение крёстной нашей дочери. Лиза, наша малышка, тогда смеялась, хватая её за пальцы, а сестра шептала: «Я буду самой лучшей крёстной, обещаю». — Я беременна, — сказала она, положив ладонь на едва заметный живот. — От Андрея. Мир не рухнул. Он просто перестал существовать. Остались только её глаза, полные смеси страха и… гордост

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда я раскладывала по шкафам свежевыстиранное бельё. На экране домофона — лицо, которое я не хотела видеть уже десять лет. — Что тебе нужно? — спросила я, не торопясь открывать. — Нам надо поговорить, — голос Андрея звучал ровно, почти бесстрастно. — О доме. О машине. О счетах. О том, что мы нажили вместе. Я молча распахнула дверь. Время будто сжалось в тугой комок: вот он стоит на пороге — всё такой же подтянутый, с едва заметной сединой в волосах, в дорогом пальто, пахнущем чужим парфюмом. В руке — кожаная папка, наверняка с документами. — Проходи. Только коротко. У меня мало времени. Он шагнул через порог, осторожно поставил папку на тумбу. Я отметила про себя: даже не попытался обнять, не сказал «привет». Будто зашёл в офис к незнакомому человеку. Он сел в кресло, куда когда‑то ставил детские игрушки для нашего сына. Теперь там лежала стопка журналов о дизайне интерьеров — моя попытка заполнить пустоту, создать уют в доме, который я спасала в

«Зачем детям виноград зимой? Это химия!» — кричала свекровь, вычёркивая фрукты из списка покупок резким движением ручки. Её голос звенел от негодования, а в глазах читалась непоколебимая уверенность в собственной правоте. При этом сама Валентина Петровна без малейших сомнений покупала себе любые фрукты — и зимой, и летом. Анна сидела за кухонным столом, аккуратно выводя пункты в блокноте: Она старалась составить сбалансированный список: зимой особенно важно, чтобы дети получали достаточно витаминов. Рядом на столе лежал красочный буклет из детского сада с рекомендациями по здоровому питанию. В квартире было тихо — дети ещё спали, муж уехал на работу рано утром. Анна как раз собиралась поставить чайник, когда в дверь без стука вошла свекровь. Валентина Петровна появилась на пороге в своём неизменном тёмно‑синем пальто с меховым воротником. Она никогда не предупреждала о визитах, считая, что «родная мать может приходить когда угодно». — Что это? — резко спросила она, указывая на блокнот.

Когда‑то эта трёхкомнатная квартира была полна жизни. В гостиной стоял большой стол, за которым собиралась вся семья — дети, внуки, близкие друзья. На кухне вечно пахло пирогами, а в детской допоздна горел свет: то уроки делали, то в настольные игры играли. Теперь же в этих стенах осталась только я — Анна Петровна, 72‑летняя пенсионерка, хранительница семейного очага, который, кажется, вот‑вот разгонят порывы «разумного распределения имущества». Каждое утро я обхожу комнаты, прикасаясь к вещам, словно проверяя — на месте ли они, живы ли воспоминания. В спальне до сих пор стоит тот самый комод, куда я складывала детские вещи. В шкафу висит платье, в котором Лена впервые пошла в школу. А на полке в кабинете — потёртый фотоальбом, где каждая страница — кусочек нашей общей истории. Всё началось с невинного звонка дочери Лены: — Мама, мы тут с братом подумали… Тебе ведь одной целая трёхкомнатная квартира? Может, пора подумать о разделе? Я даже не нашлась что ответить. Просто молча положила

Я открываю дверь и замираю. На пороге — та, кого я меньше всего хотела бы видеть. Лена. Бывшая подруга, бывшая коллега, а теперь — просто неприятный призрак из прошлого. — Мне мужа. И мой дом. Я тебя сюда не звала, — резко бросаю я, проходя в прихожую и отодвигая её плечом. Она даже не пытается сделать вид, что смущена. Стоит, скрестив руки на груди, с этой своей фирменной полуулыбкой — будто всё происходящее лишь забавная игра, правила которой знает только она. — Катя, ну что ты как неродная? — тянет она нараспев. — Я всего на минутку. Поговорить надо. Я сбрасываю туфли, не глядя на неё. Внутри всё кипит, но я заставляю себя дышать ровно. Каждый вдох даётся с трудом — словно воздух пропитан горечью прошлых обид. — О чём? О том, как ты полгода крутила роман с моим мужем за моей спиной? Или о том, как вы вместе решали, что мне «лучше не знать»? Лена наконец перестаёт улыбаться. Её лицо становится серьёзным, почти жёстким. Она делает шаг вперёд, но я поднимаю руку, останавливая её. — Не

— Я не давала твоей матери обещание передать ей мою квартиру! Она вбила себе что‑то в голову на старости лет, а ты ей почему‑то веришь? — я смотрела на мужа с растерянностью, чувствуя, как внутри нарастает волна негодования. Андрей сидел напротив, сцепив пальцы в замок. Его лицо было непроницаемым — ни тени сомнения, ни проблеска сочувствия. — Мама говорит, ты сама предложила, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном. — Сказала, что после её смерти квартира вернётся в нашу семью. Я резко встала из‑за стола, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем. — Когда? Когда я это сказала? Назови дату, имя свидетелей, хоть что‑то! — Она не обязана запоминать такие детали, — холодно парировал Андрей. — Это было между делом, во время одного из визитов. Ты сама знаешь, как она любит рассуждать о будущем. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Действительно, в последние годы свекровь часто заводила разговоры о наследстве. «Вот бы всё осталось в семье…», «Хорошо бы квартира не ушла чужим людям…», «Вы

Моя свекровь нашла себе молодого жениха, который был на двадцать лет моложе её, но мне удалось раскрыть его истинные намерения. Всё началось полгода назад. Свекровь, Ирина Васильевна, всегда была женщиной энергичной и жизнерадостной — даже после ухода из жизни моего мужа она не замкнулась в себе, а, напротив, стала активнее общаться с подругами, ходить на курсы рисования и даже записалась в клуб любителей скандинавской ходьбы. Я радовалась за неё: видеть, как человек не сдаётся перед лицом одиночества, было по‑настоящему трогательно. Однажды она позвонила мне сияющим голосом: — Катя, у меня новости! Я познакомилась с замечательным мужчиной. Его зовут Дмитрий. Он… он совсем не похож на других. Я поздравила её, хотя в душе шевельнулось неясное беспокойство. Свекровь редко рассказывала о мужчинах — после смерти мужа она словно поставила крест на личной жизни. А тут — «замечательный мужчина», да ещё и с таким воодушевлением. Через неделю Ирина Васильевна пригласила меня на обед — познакоми