След на душе | Семейные рассказы

— Мама, а тётя Таня тоже любит клубничное мороженое? Катя щебечет с дивана, обнимая потрёпанную зайку за оторванное ухо. Я замираю с ложкой над чашкой — сахар так и не размешан. В нашей кухне пахнет крыжовенным вареньем, тем самым, что варила ещё мама, по рецепту с жёлтой карточки из её старой коробки. Восемь лет назад я привезла эту коробку сюда, в эту квартиру, к этому мужу, в эту жизнь. Теперь сижу и смотрю, как сахар медленно тонет в остывающем чае. — Какая тётя Таня, Катюш? Голос мой звучит ровно. Я научилась этому на работе: когда клиент в аптеке кричит, что лекарство поддельное, а ты знаешь, что он просто не читал инструкцию — голос должен быть ровным. Спокойным. Никаких трещин. — Ну та, которая к нам приходит, когда ты на работе. — Катя тараторит, размахивая зайкой. — Она с папой мультики смотрела, а я тоже хотела мороженое, а она сказала — оно моё. Не твоё, а моё. Так и сказала! Пять лет. Моей дочери пять лет. У неё ямочки на щеках и мои глаза — серые, чуть раскосые

В доме пахло обычным утром. Кофе — терпкий, как и всю жизнь: Ольга варила его на медленном огне, не спеша, как будто растягивая редкие минуты покоя. Все эти годы у них с Сергеем были свои ритуалы: кофе — по субботам всегда вместе, чуть шутливый спор — кто первый возьмёт свежий номер газеты, их любимая музыка вполголоса фоном… Ольга не смотрела на мужа, стоящего у окна. В последние месяцы он часто бывал на редкость рассеянным, будто мыслями отсутствовал. Впрочем, у каждого свои тайные острова, и Ольга не привыкла задавать лишних вопросов. Она и сейчас удерживала в себе это странное чувство — то ли тревоги, то ли обиды; оно казалось чем-то лишним в этом уютном доме, где стены помнили детский смех Марии, запах пирогов, семейные праздники. — Кофе остыл, — тихо сказала она, и поймала на себе его торопливый взгляд. Сергей будто оправдывался взглядом — а может, просто не хотел встречаться глазами. — Я сейчас, мне нужно позвонить… — вымолвил он неуверенно. Ольга наблюдала, как он выходи

Борщ стоял на плите с обеда. Остыл давно — я трогала кастрюлю ладонью, проверяла. Комнатной температуры, как Вячеслав любит. Он пришёл в десятом часу. Не позвонил, не предупредил — хотя обещал быть к семи. Я уже успела поужинать одна, вымыть посуду, посмотреть половину сериала про врачей и выключить его от раздражения. Слышу — ключ в замке. Потом шаги, тяжёлые, шаркающие. Не разуваясь, прошёл на кухню, взял тарелку с сушилки, налил себе борща. Ложка стукнула о край. — Опять горячий. Я же сто раз просил — не кипяток. Он даже не посмотрел на меня. Сидел, уставившись в тарелку, и дул на ложку с таким лицом, будто я нарочно хотела обжечь ему язык. А борщ был холодный. Я знала. Я проверяла. — Он остывший, — сказала я. — С двух часов стоит. — Ну да, — буркнул он. — Рассказывай. Тридцать четыре года вместе. Тридцать четыре года я варю ему этот борщ — на говяжьей косточке, с фасолью, как его мать делала. Тридцать четыре года он приходит, молча ест и находит к чему придраться. То

Когда свекровь в третий раз за вечер прошлась по моему оливье, я почувствовала, как пересохло во рту. Не от обиды — от усталости. Двадцать пять лет одного и того же спектакля. И в этот момент что-то во мне тихо щёлкнуло, как выключатель в тёмной комнате. — Да уж, Леночка, — тянула Любовь Николаевна, ковыряя вилкой мой салат с видом эксперта-криминалиста на месте преступления. — Горошек консервированный — это, конечно, на любителя. Я-то всегда свежий отвариваю. Сорок минут — и никакой жестянки. Гости — четырнадцать человек — замерли с вилками в руках. Коллега мужа Степан Аркадьевич сосредоточенно изучал узор на тарелке. Его жена Тамара вдруг обнаружила что-то крайне интересное за окном. Соседка Валя потянулась к хлебнице — хотя только что взяла кусок. Знакомый сценарий. Двадцать пять лет одних и тех же мизансцен. Я стояла у серванта с подносом — восемь фаршированных яиц и графин с морсом. Руки были заняты, но это не мешало чувствовать, как горят щёки. Муж Саша сидел рядом со с

Я даже не сразу поняла, что изменилось. Просто однажды вечером Олег встал из-за стола, обвёл взглядом кухню, как генерал, и объявил торжественно, с непривычной серьёзностью: — Всё, Наташ, с сегодняшнего дня — я отвечаю за ужин! Я чуть не выронила ложку. Честно скажу: за сорок лет брака Олег на кухне был гостем. Роль его ограничивалась доставкой продуктов и редкими попытками помыть посуду, если я уж совсем падала без сил. А тут — такие заявления! Я даже решила, что это шутка. Но он был не похож на шутника. Стоял, руки в боки, грудь колесом, в глазах блеск. Вот же, думала я в тот момент, наконец-то отдохну от вечных супов, котлет и борщей. — Не бойся, — улыбнулся он, — теперь вечером у тебя выходной! Я робко потянулась к раковине, но Олег затормозил меня буквально взглядом: мол, не мешай художнику творить. Я ушла в комнату, наушники надела, книжку открыла — а сердце бьётся! Вот, думаю, что-то в этой затее не так... Но потом решила отпустить. Ну правда, взрослый же человек, х

Три сердечка. Три розовых сердечка после слова «скучаю» — вот что я увидела в его телефоне, пока он был в душе. Не драматическое признание, не фото, даже не имя — просто «скучаю» и три сердечка. И контакт записан как «Автосервис». Телефон лежал на тумбочке, экран вспыхнул сам. Я не искала. Не подозревала. Пятнадцать лет брака, двое детей, яблочный пирог по субботам — зачем мне лезть в его телефон? Но экран вспыхнул. И мир не рухнул. Вот что странно. Я стояла с этим телефоном в руке, слышала шум воды из ванной, где-то за стеной Мишка ругался с Алёнкой из-за пульта — и ничего. Ни слёз, ни дрожи. Только холод. Будто открыла окно в январе и забыла закрыть. Положила телефон ровно туда, где лежал. Вытерла экран краем футболки — машинально, как посуду. Пошла на кухню. Поставила чайник. Он вышел через десять минут, мокрый, в халате, напевая что-то под нос. Подошёл сзади, чмокнул в макушку — как всегда. Я не отшатнулась. Просто стояла и думала: интересно, он так же чмокает в макушку ту,

Пасха. Воскресенье. Я уже знаю: этот праздник снова развалится — и всё равно достаю третий противень. Кухня пахнет варёной сгущёнкой и почему-то хозяйственным мылом — Муська с утра опрокинула ведро, пришлось мыть пол дважды. Теперь она сидит под табуреткой и делает вид, что ни при чём. Глаза честные, морда виноватая. Пётр на диване с газетой. Газеты теперь редкость — он специально ездит за ними на Савёловский, платит втридорога. Шелестит страницами, будто это что-то меняет. — Петь, отнеси яйца в зал. Он опускает газету, смотрит поверх очков: — Опять магазинные? — Опять. — Вот у мамы моей куры были... — Петь, твоей мамы не стало в восемьдесят девятом году. Кур давно съели. Он хмыкает, но встаёт. Это у нас такой ритуал — он ворчит, я отбиваюсь, оба довольны. Тридцать восемь лет уже так. На полке — пластиковые ландыши в вазочке. Ирка в прошлом году смеялась: «Мам, это же ужас». А я храню. Мне их мама подарила, когда Ирка родилась. Сказала: «Настоящие завянут, а эти будут в

Когда на лестничной клетке пахнет свежей краской и мокрый пол скользит под тапками, я внутренне вздыхаю. В нашем доме вот уже месяц как новосёл — Михаил Дмитриевич, сосед справа. За ним прочно тянулся шлейф слухов: «жена у него ушла, скуповат, ни с кем не здоровается, чуть что — сразу заявление в ЖЭК». На скамейках у подъезда обсуждали его с жаром — то, что ездит на нескромной машине, то, что зелёный горошек по акции набирает ящиками. Я не вмешивалась… но подспудно поддакивала слухам, ловила себя: и правда, каких только сейчас людей не бывает. А ведь недавно мне исполнилось пятьдесят семь. Немолодая дама, разведённая, с детьми — взрослыми, самостоятельными, — и, честно говоря, слишком строго присматривающая за собой, чтобы не навлечь соседских пересудов. Вчера как раз Анюта, моя дочь, позвонила: — Мама, веди себя хорошо, а то ещё выйдешь замуж за какого-нибудь чёрного риелтора! Мы обе засмеялись. Правда, смеялась я сквозь неудобство — кто ж теперь замуж зовёт? Тем более — в наше