Мистика Степи

Знаете, иногда полезно вылезти из своей уютной степи и посмотреть, как там у других. Мне тут на днях опять попалась статья про европейскую инквизицию, и я наткнулась на цифры. Европа, примерно 1450–1750 годы. Три века. По самым скромным подсчётам современных историков от сорока до шестидесяти тысяч казнённых. Только вдумайся в это слово: казнённых. Не заподозренных, не сосланных, не битых кнутом , а сожжённых, повешенных, утопленных. Германские земли Священной Римской империи до двадцати тысяч. Франция около четырёх тысяч. Швейцария ещё четыре. Шотландия две–три тысячи. Бабки, девки, вдовы, повитухи, травницы. Те, кто знал чуть больше, чем положено, или просто оказался не в то время и не в том месте. Были годы, когда в одном небольшом немецком регионе сжигали сотни людей за год. Волна за волной. Паника, которая накрывала города, как чума. А теперь смотрите сюда. Россия. XVI–XVII века. Те же триста лет, те же суеверия, та же вера в колдовство. Но по сохранившимся судебным документа

Мой город детства. У всех у нас есть такой город и даже если ты о нём не думаешь, изредка сны напоминают о нем. Ведут тебя во сне по знакомым улицам, где ты встречаешь своих друзей молодых, где все ещё живы и смеются. Вот и сегодня приснилось далекое воспоминание: папа приносит домой компьютер. Купил за бешеные деньги в нашем университете , в девяностые всё было возможно. Вы не представляете, что это была за махина. Тяжёлый системный блок, который ставился на стол, потому что на полу ему не было места. А на нём монитор. Маленький, с выпуклым стеклом, чёрно-белый, как старая фотография. И гордое название «Искра». Сейчас бы сказали — допотопный хлам. А тогда это была вершина технологий. В школе только-только ввели информатику. Раз в неделю мы тащились через весь город в другую школу, где в кабинете сиротливо стояли три таких же монстра. И всё, что мы могли, — писать в тетрадках какие-то команды на языке, который казался инопланетным. Бейсик, кажется. Сейчас уже и не вспомню. Но главное,

Видно, я всё-таки стал чувствительным к этому паранормальному за свои двенадцать лет, проживши бок о бок с этими сущностями. Помню, уже мне лет четырнадцать было, и на соседней улице дом с привидениями стоял. Да, ты, может, слышала о нём. Кирпичный, хороший дом по тем временам. Его сдать сначала пытались , квартиранты на другой день сбегали, бледные, с трясущимися руками. Три раза его продавали и три раза всегда тут же его возвращали. Воет в доме, говорили, по ночам кто-то, а то и множество голосов, и крики, и плач. И самое главное дом вроде заброшен, а бурьян там не растёт. Трава вокруг , низкая, а земля под ним чистая, будто её каждый день метут невидимой метлой. Хотя всем известно хозяева живут не в нашем городе. Так вот, пацаны собрались залезть в этот дом. Все храбрые, правда, днём, на всякий случай. Я как подошёл с ними к этому дому , а у меня знакомый холод внутри сковал, сжал внутренности в ледяной ком. Не, думаю, я не дурачок. На другую сторону перешёл. Ну, те залезли. И н

Элиста. Тихая улица Автомобилистов. Дома строила организация на два хозяина и раздавала своим сотрудникам. Я застала еще те благословенные времена, когда жильем обеспечивало государство, а не приходилось брать на тридцать лет ипотечное рабство с прилагающимися кучей кредитов на ремонт и мебель. Тогда казалось, эта улица на самом краю света, где город сдаётся степи. И когда родителям моей подруги дали там полдома, они не спешили переезжать, ждали, пока дочь закончит школу. И вот мы бежим через весь город, под палящим солнцем, в гости к Алёне. Её родители были люди добрые, гостеприимные и чрезвычайно юморные. Всегда так, беззлобно, подшучивали над нами, что мы сами с себя смеялись до слёз, до боли в животе, и запах свежего зеленого борща из их кухни казался частью этого смеха. Улица была тихая и уютная, и силами жильцов расцвела зелёными палисадниками с сиренью, пахнувшей по весне так густо, что голова кружилась. Там все друг друга знали и знали, что творится за забором у соседей. Где п

Перед самыми родами, через их село трое слепых стариков шли. Пригласила их беременная хозяйка , накормила. Один, глазами, покрытыми белой плёнкой, уставился в потолок, где живчик лежал, и говорит: «Ты последний раз понесла. Ребёнок выживет. Но когда шестнадцать ему исполнится пусть пешком идёт до Печерской лавры. Обратно хоть на лошади, хоть в лодке. А туда только пешком. Пусть поклонится святым местам, подаяние принесёт. А как вернётся и жените. Род только тогда не прервётся». Родился мальчик, Иваном назвали. Живой, да молчаливый. Не любил говорить всю свою жизнь. Живчика сначала ему в люльку положили, чтоб сорок дней охранял. Потом мать Вани его снова спрятала. И до конца своей жизни доставала, кормила, связь не рвала, чтобы оберегал сына. Как сыну шестнадцать стукнуло , собрали его и отправили в путь. Пошёл он пешком, у людей дорогу спрашивая. Дошёл, поклонился святым местам, пожертвовал на храмы. И живой, здоровый вернулся. Стали тогда ему невесту искать. Семья-то зажиточная

Август. Когда степь выжжена палящим солнцем, и полынь становится сухой, как верблюжья колючка. Воздух густой, налитый пылью и горьким запахом сухих трав. В городе газоны стоят выцветшие, унылые, зелень держится лишь там, где её поливают горожане своими силами. Но во времена моей молодости и этой воды не хватало. Мы жили в квартире, куда на улицу летом приезжал водовоз. Выстраивалась очередь с вёдрами, канистрами. Нужно было успеть натаскать воды на питьё, на приготовление еды, а потом, если повезёт и не всю воду разобрали, прибежать снова, чтобы набрать ведрами ванну, наполнить всё, что есть, для стирки и уборки. Вода была тяжёлой, желанной и солёной. Только у нас в Калмыкии была такая вода пахнущая железом, тиной, на вкус будто её посолили. Мой муж, москвич, долго удивлялся: «Вы, наверное, борщи не солите, зачем? И как можно пить солёно-сладкий кофе?» И мы жили, не замечая этого, как не замечаешь биения собственного сердца. Просто дышали и не понимали другой воды из соседних регионов

Балка Элиста. Первые посадки при Николае Первом. Я помню эту рощу в парке «Дружба» оазис магии посреди выжженной степи, где вода на вес золота, и потому каждое дерево было не просто растением, а сокровищем, выстраданным, вымоленным у неба. Особенно дубы. Для нас, местных детей, никогда не видевших настоящего леса, они были чудом. Набьёшь полные карманы желудей тёплых, гладких, пахнущих солнцем .Принесешь домой и весь остальной мир переставал существовать. Только они на кухонном столе, и липкий пластилин в пальцах, из которого выходят человечки и звери из желудей. И потом ты сидишь, часами, любуясь этой маленькой, созданной тобой вселенной. Я пришла к бабушке Лиде. Ну, как к бабушке — это была родная тётка моей мамы, старше её всего на два года. Но они были очень дружны, и меня, старшую внучку, научили всех маминых тёток звать «бабушками». Их безумно веселило, как на улице оборачивались, когда я орала двадцативосьмилетней девушке: «Баба Лида, привет!» А меня в детстве коробила людска

Элиста. Ранняя весна, когда трава уже проснулась и начинает зеленеть, но ещё короткая, колючая, как щетина на щеке мужчины. Воздух пахнет странно: ушедшим, горьковатым холодом из глубины земли и уже молодым, дерзким ветром, что несётся по бескрайним просторам степи, заглядывая во все овражки, где залёгся чёрный, грязный снег , последняя память о зиме. Воробьи орут во все горло, будто празднуют победу, и ты сам, глядя на оживающую природу, чувствуешь, как внутри что-то тает и трещит, как лёд на лужах, и ты заново рождаешься в этом вечном круговороте жизни. Я сижу у тёти Раи в доме, пью чай с прошлогодним вареньем оно пахнет июльским солнцем и пылью с дорог и любуюсь через окно деревьями. В нашей полупустыне каждое дерево драгоценность, памятник упрямству жизни. Чувствуешь, как они уже проснулись, как сок по жилам бежит, готовясь выдать миру драгоценную зелень, столь желанную нами. Взгляд сам цепляется за соседний дом. Пустой. Окна слепы, в них отражается только бледное, весеннее н

Элиста. Нам по пятнадцать, и мы — вечно смеющаяся стайка подруг, заряженная тем особым, беззаботным электричеством, которое бывает только в этом возрасте. Первые влюблённости, украдкой нанесённая тушь, первые сигареты за гаражами, от которых кружится голова и щиплет в горле. Прогулы уроков, когда весь мир кажется бесконечным, а жизнь — только-только разворачивающимся ковром. И в груди — постоянная, пьянящая волна от одного понимания: всё главное — впереди. И тут, среди этого ясного, безоблачного неба — удар. Тихий и страшный. Мама одной из нас добровольно покинула этот мир. Тётя Нина. Она была похожа на ту актрису, Румянцеву — миниатюрная, лёгкая, с волнистыми каштановыми волосами. Всегда на каблучках, одетая с такой неброской, врождённой элегантностью, что мы звали её «наша леди». Никто не понял — зачем. Большая светлая квартира, муж, двое детей — младшему всего шесть. Непонятно. Как прошли похороны — помним смутно, как сквозь плотный, колючий туман. Помним венки, которые мы неловко н

Подмосковье. Весна. Наш неугомонный родитель, обуянный священной жаждой земли, купил дачу. Точнее, клочок земли в поселке, который тут же оформил на двух своих дочерей то есть, на меня и младшую сестру. И с энтузиазмом, достойным покорения целины, принялся строить первый дом. Пока шла стройка нашего бюджетного загородного дворца (силами уставших людей из ближнего зарубежья и материалом, упрямо везущим свой сонный, сосновый запах из Белоруссии), мама совершила подвиг. Между кирпичами, грудами досок и барханами песка она сумела организовать грядки. Женщина, выросшая и прожившая на своих астраханских помидорах тех самых, что после снятия с куста разламываешь пополам, а внутри не водянистая мякоть, а густая, сахарная, тёплая от солнца плоть, не могла представить землю иначе. Я помню ту астраханскую каторгу. Балкон, раскалённый до +55, солнце, выжигающее бельмо на сетчатке. И ты сидишь, приросший к табуретке, и крутишь ручную мясорубку. Из неё, с хриплым урчанием, выползает в таз густой,