Мистика Степи

Элиста. Нам по четырнадцать, и мы с подругами, изнемогая от июльского зноя, помогаем собирать вишни в огороде. Дерево было не просто великаном. Оно стояло древним, величавым царём, весь его разлапистый остов гудел от тяжёлых гроздьев. Ягоды на нём рождались особенными — крупными, тёмно-багровыми, почти чёрными, с лиловым, бархатным налётом. Вкус их, выпестованный степным солнцем до густой, липкой сладости, напоминал варенье, только что снятое с огня, когда сахар ещё не застыл, а ягода отдала весь свой жаркий сок. Они лопались в пальцах с тихим хлопком, и тёплый, липкий сироп стекал по рукам до локтей, оставляя на загорелой коже бурые, душистые дорожки, которые потом приходилось отдирать с мылом. Мы, конечно, сначала наедались до отвала, до рези под рёбрами, и только потом, с трудом разгибая животы, начинали наполнять вёдра. Вёдра эти, лукавые, упрямо не хотели становиться полными, будто нарочно, чтобы продлить наш труд под густой сенью и отсрочить миг, когда можно будет рухнуть в «га

Я редко пишу о личном. Но сегодня — тот самый случай. У меня есть сын. Он — психолог. И я знаю, как это звучит: «мама хвалит сына». Но здесь не про хвалу. Здесь — про наблюдение длиною в жизнь. Я видела, как он рос. Как был тем самым ребенком, который чувствовал глубже, чем принято. Который замечал, когда кому-то плохо, даже если все улыбались. Который задавал неудобные вопросы — про боль, страх, одиночество, смысл. Потом был долгий путь. МГУ, диплом магистра. Гештальт-институт, сотни часов личной терапии и супервизий. Сомнения. Перегорания. Работа с собой — честная, непростая, без красивых лозунгов. Я видела, как после сессий он выходил усталый. Не от людей, а за людей. Как радовался не «успехам», а едва заметному сдвигу: «Мама, сегодня человек впервые за год позволил себе отдохнуть». И вот что я поняла, глядя на него. Он не из тех, кто «чинит». Он из тех, кто расшифровывает. Его главный инструмент — не просто диплом. Это умение услышать, о чём на самом деле кричат тело и сны, когда

Приехала бабушкина сестра, как и обещала, ровно через три месяца, в те самые дни, когда граница между мирами становится тоньше. И привезла с собой Зеркало. Не простое. Его ещё тот самый прадед-кузнец делал, и не зря говорили в старину, что кузнецы — первые колдуны. Знали они силу и металла, и слова. Зеркало было особенное. Не гладкое, а будто из тёмной, полированной воды. Смотреться в него было будто заглядывать в глубину колодца — и видеть там не своё отражение, а что-то иное, вечное. По краям шли надписи на языке, давно забытом, что знал только тот кузнец. Он выковал его для защиты рода. Но мало было иметь такой оберег — нужно было знать, когда его применять и какие слова прошептать. А мама моя всё не поднималась. Лежала, как тень, без сил. Они с бабушкой повесили зеркало в её комнате напротив кровати. Три ночи поили её отваром из сон-травы, чтобы спала крепко, не просыпаясь. А сами сторожили. Бабушка потом рассказывала, тихо, почти шёпотом: — Три ночи дом ходуном ходил. Точно кто-т

Элиста. Поздняя осень, та самая, беззубая и промозглая, когда снега ещё нет, а земля уже не живая. Стоит мокро промёрзлая погода, от которой душа сжимается в комок и впадает в глухое, немое уныние. Грядки, что ещё недавно бушевали зеленью и отдавали свои плоды вёдрами, теперь голы и наги, явили миру чёрную, спящую плоть чернозема. Деревья, чьей красоте завидовала вся округа — ведь мой дед умел прививать так, что на одной яблоне одновременно краснели яблоки, золотились груши, синели сливы и желтела айва — теперь стоят слепые, невидящие, ушедшие в тяжёлый, беспробудный сон. Виноградник, ещё одна гордость деда, буйство сортов и сладости, что так радовал входящих гостей, — теперь мирно засыпан землёй, как ребёнок, укутанный на зиму. Даже скотина и та притихла, чувствуя эту зябкую пустоту. В такие дни бабушка моя, Анфиса, обычно садилась за свою машинку «Зингер». Не садилась — восседала. И начиналось таинство. Под мерный, убаюкивающий стук челнока она обшивала всю семью, а воздух наполнял

Друзья, у меня вышел ребёнок. Точнее, книга. Та самая, про которую я вам иногда загадочно намекала. Это история о пяти подругах, которые в один прекрасный день получили всё, о чём «мечтали»: магические силы, новые фэнтезийные тела и билет в мир, где их «таланты» — это стихийное бедствие мирового масштаба. ПЯТЬ ГЕРОИНЬ, С КОТОРЫМИ НЕ СОСКУЧИШЬСЯ: 🧙‍♀️ Литва — орчиха-пиромант, чья ярость заставляет растения расти с пугающей скоростью... и агрессией. 🧚 Слива — эльфийка-некромант, которая оживляет всё подряд, включая неловкие ситуации. 🧜‍♀️ Найда — русалка-целительница с сомнительным материнским инстинктом. ⛏️ Молчаниха — гномиха, разговаривающая с камнями (а они с ней спорят). 🧛 Немец — вампирша-поглотительница демонов с неукротимой жаждой приключений . Отрывок Контраст был ошеломляющим, почти болезненным. Ледяная, угнетающая строгость одного участка смотрелась кощунственно рядом с безудержной, жизнеутверждающей красотой дру

— Стас, а правда, расскажи чего-нибудь… мистического, — попросила я его, когда мы уже сидели в сгустившихся сумерках под шатром, обставленном дымящимися фонарями от комаров. От речки тянуло влажной, студёной прохладой, в которой уже чуялась прохлада ночной степи. Такая обстановка сама просила жуткой истории. Стас, помолчав , начал неспешно, точно разматывая старую, потрёпанную ленту воспоминаний. — Давно это было. Пацаном ещё, на охоту меня отец брал. У нас возле Черноземельского канала… Там совхозам раньше участки давали, корма для скота выращивать. Фермы, конечно, стояли. И была там одна, самая дальняя. Все её так и звали —Сонькина ферма. Бригадиршей там женщина, Сонька, рулила. Хозяйство у неё было… специфическое. Рабочих она набирала, как бы сейчас сказали, «маргиналов». Без определённого места жительства, отчаянных, любящих выпить. Охотникам там ночлег давали . Мужик её, Лука Лукич, душа-человек, любил с нашим братом поболтать, охотничьи байки послушать. Жила у них там парочка —

На следующее утро, объявив внутренний бунт, я решила плюнуть на всё и поспать подольше. Цивилизованный человек на природе имеет право на это. Но планы мои растоптала сама природа в лице моей мамы. Вернее, её голос — гневный, пронзительный, с теми самыми интонациями, что нагоняли тучи в моём детстве. Нехотя выползши из прохладного кокона вагончика, я застала картину, достойную начала эпической саги. На крыльце, как на самой лучшей ложе, восседала племянница София. На лице — неподдельный, живой интерес, будто она смотрела премьеру блокбастера. А внизу, на «экране», разворачивалось действо: моя мама, вооружившись хворостиной (не тоненькой, а такой, с которой, по идее, только медведя гонять), лихо и со знанием дела гоняла упитанных коров. Виновниц торжества — они сожрали целый ящик астраханских помидоров, привезённых вчера из села . Животные, не особо спеша, переставляли ноги, лишь изредка недоумённо мыча в её сторону, будто спрашивая: «А что такого? Это — красное, вкусное. Мы думали, п

Вымотавшись за день так, будто не отдыхали, а таскали кирпичи на стройке посреди Сахары, мы уснули без задних ног. Включили всё: все привезённые вентиляторы, найденный Бош, все «комариные фумигаторы» с диковинными китайскими названиями, купленные на Озоне в порыве цивилизованной паники. Уснули под синтетический гул техники и сладковатый запах химии, обещавшей нам ночь без укусов. Утром, выбравшись из вагончика с ощущением, будто меня всю ночь мягко гладили утюгом, я застала куму на пригорке. Она не стояла — она прыгала. Невысоко, методично, как заводная игрушка, уставившись в экран телефона, который она держала над головой, будто древний жрец, совершающий ритуал вызова духов. — Может, сеть поймаю, — сказала она в ответ на мой немой вопрос. Лицо её было сосредоточенно-отчаянным. — Билет на самолёт из Астрахани в Москву хочу заказать. Может, дядя Миша отвезёт меня в село? У них же до города автобусы ходят? Хотя бы раз в сутки? А? Ты не знаешь? — Не-а, — буркнула я, сдерживая жгучее, пе

Я всегда вспоминаю свои степи с теплотой на душе. Не с восторгом, не с экзальтацией, а именно с теплотой — как вспоминаешь старый, немножко колючий, но до боли родной свитер. Каждый ветер, что выл в проводах и нёс запах полыни и горячей земли. Каждую упрямую, выжженную солнцем травинку. Сейчас, глядя в морозное, заиндевевшее окно, я вспоминаю это лето. То самое. Мой отец — человек-действие, мужчина, который и сейчас, в свои годы, сворачивает горы, а жизненные препятствия перешагивает, как лужи, — в прошлом году купил за бесценок, как он радостно нам отрапортовал, «дальнюю дачу». В Астраханской области. Потому что, дескать, скучает он по степи. И мама, мол, тоже. В приказном порядке, под весёлую диктатуру родительского энтузиазма, мы летом отправились в наши новые «семейные владения» практически всем составом. Я, на всякий случай, взяла в попутчицы и моральную поддержку куму, которая «тоже вроде как скучала за знойным летом родины». По плану, там же должна была причалить ещё одна подру