Прожито и рассказано

– Ба, ну ты же понимаешь, это просто нерационально. Семьдесят четыре квадратных метра на одного человека! Ты в одной комнате спишь, во второй у тебя телевизор работает, а третья вообще закрытая стоит, пыль копит. А мы со Светой по съемным углам мотаемся, половину зарплаты чужому дяде отдаем. Денис нервно помешивал ложечкой в чашке, хотя сахар давно растворился. Он старался не смотреть бабушке в глаза, изучая узор на старой клеенчатой скатерти. Анна Сергеевна сидела напротив, прямая, как струна, и чувствовала, как внутри нарастает холодный ком. Этот разговор она предчувствовала давно. Намеки звучали уже полгода: то дочь, Лариса, обмолвится, что "коммуналка нынче неподъемная", то Света, невеста внука, приходя в гости, многозначительно вздыхает, оглядывая высокие потолки сталинской трешки. – Денис, – Анна Сергеевна говорила спокойно, взвешивая каждое слово. – Эта квартира – не просто метры. Это мой дом. Здесь выросла твоя мама, здесь ты делал первые шаги. Твой дед этот паркет своими рукам

– Ну ты посмотри, сколько хлама! Танька, у тебя не квартира, а склад забытых вещей. Зачем тебе это пальто? Оно же из моды вышло еще при царе Горохе! А эта сумка? Углы потерты, ручка треснула. Выкинуть жалко, что ли? Синдром Плюшкина, честное слово! Ирина, золовка Татьяны, энергично перебирала вешалки в шкафу, бесцеремонно отодвигая хозяйку бедром. Она пришла «помочь разобрать завалы» перед ремонтом, который Татьяна с мужем Андреем планировали уже полгода. На самом деле, помощи Татьяна не просила, но Ирина, как всегда, поставила перед фактом: «Приеду в субботу, наведем порядок, а то вы там мхом порастете». Татьяна стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Ей было сорок два, она работала главным бухгалтером и привыкла к порядку, но Ирина, младшая сестра мужа, всегда умудрялась заставить её чувствовать себя нерадивой школьницей. – Ира, это пальто не вышло из моды, это классика, кашемир, – попыталась возразить Татьяна, поправляя рукав

– Не трогай, это хрусталь! Господи, Катя, почему он у тебя такой дикий? В его возрасте Дима уже читал по слогам и знал, как вести себя за столом, а этот носится как угорелый, – голос свекрови, Галины Ивановны, звенел в небольшой кухне, перекрывая шум закипающего чайника и гул работающего телевизора. Екатерина сжала губы, аккуратно нарезая лимон тонкими ломтиками. Нож стучал по доске с ритмичной, пугающей настойчивостью. Ей очень хотелось ответить резко, но она сдержалась. В конце концов, Галина Ивановна приезжала не так часто – раз в месяц, чтобы провести свою «генеральную инспекцию», как называла эти визиты сама Катя про себя. Семилетний Артем действительно носился по квартире, изображая самолет, а четырехлетняя Соня тихонько рисовала фломастерами в углу, стараясь не привлекать внимания строгой бабушки. – Галина Ивановна, Артем просто играет. У него каникулы, он первоклассник, ему нужно выплескивать энергию, – спокойно ответила Катя, ставя тарелочку с лимоном на стол. – И хрусталь эт

– Ну что вам, жалко, что ли? Они же у вас просто так лежат, пылятся в шкатулке. А у меня корпоратив намечается, там все дамы будут при параде, мне нужно соответствовать. Я же не прошу подарить, я прошу просто поносить. Один вечер, Галина Сергеевна, один вечер! Верну в целости и сохранности, даже протру потом спиртом, если вы брезгуете. Молодая женщина с идеально уложенными светлыми волосами и свежим маникюром сидела за кухонным столом, нервно постукивая ложечкой о край фарфоровой чашки. Напротив нее, сохраняя олимпийское спокойствие, восседала хозяйка квартиры, Галина Сергеевна. Она медленно размешивала сахар в чае, глядя не на сноху, а в окно, где ветер трепал пожелтевшие листья клена. – Рита, я уже сказала свое слово, – наконец произнесла Галина Сергеевна ровным, не терпящим возражений тоном. – Мои украшения – это не бижутерия из перехода. Это вещи с историей, дорогие вещи. И я не даю их носить никому. Ни подругам, ни сестрам, ни тебе. – Но я же не чужой человек! – всплеснула руками

– А это что за позиция в чеке? Йогурт с черносливом? Лен, мы же договаривались: берем только обычный кефир, он полезнее и дешевле. А это баловство. Ты сидишь дома, энергии тратишь мало, зачем тебе лишние сахара? И вот тут еще... влажные салфетки. Зачем большую пачку взяла? Можно же тряпочкой вытереть, постирать потом. Вода у нас по счетчикам, конечно, но это дешевле, чем каждый раз салфетки покупать. Сергей сидел за кухонным столом, вооружившись калькулятором и разложив перед собой мятые чеки из супермаркета. Он делал это каждую пятницу – проводил «аудит», как он сам это называл. Лена стояла у плиты, помешивая жидкий суп, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Ей было тридцать два года, у нее было высшее экономическое образование и красный диплом, но сейчас она чувствовала себя провинившейся школьницей, которую отчитывают за двойку. – Сереж, это не мне йогурт, это Ванечке, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Ему педиатр рекомендовал для пищеварения, у него же животик болел на п

– Ты уверен, что выключил утюг? А газ? – женский голос звучал сонно, но с привычной ноткой тревожности, свойственной людям, которые привыкли контролировать всё на свете. – Марина, я всё проверил три раза. Спи уже. Я уезжаю всего на два дня, вернусь в воскресенье вечером. Наслаждайся тишиной, ты же мечтала, – ответил муж, застегивая молнию на дорожной сумке. Марина поглубже закуталась в одеяло, слушая, как Сергей возится в прихожей. Щелкнул замок, хлопнула дверь, и квартиру наполнила та самая, звенящая и долгожданная тишина. Наконец-то. Последние два месяца на работе были адом: годовой отчет, налоговая проверка, увольнение главного бухгалтера, чьи обязанности временно легли на её плечи. Марина работала по двенадцать часов, приходила домой, падала и засыпала, чтобы утром снова бежать в офис. Эти выходные были для неё не просто отдыхом, а спасательным кругом. Сергей, понимая состояние жены, специально подгадал поездку к своим родителям в соседнюю область именно на эти даты, чтобы дать ей

– А это что такое? Паутина? Марина, ты вообще в курсе, что у хорошей хозяйки углы должны блестеть, а не служить общежитием для насекомых? Я, конечно, молчу про окна, они у тебя уже, по-моему, мхом поросли, но паутина над обеденным столом – это уже перебор. Голос Тамары Игоревны звенел, как натянутая струна, разрезая тишину воскресного утра. Она стояла посреди кухни, указывая наманикюренным пальцем куда-то под потолок, где действительно, если очень сильно присмотреться и включить мощный прожектор, можно было заметить крошечную, почти невидимую ниточку паутинки. Марина, которая в это время пыталась одновременно печь блины, варить кофе и мыть гору посуды, оставшуюся после вчерашнего ночного "дожора" мужа, замерла с половником в руке. Внутри начинала закипать глухая, тяжелая злость. Не та, которая выливается в крик и битье тарелок, а та, холодная и расчетливая, которая приводит к глобальным переменам. – Тамара Игоревна, – Марина старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрогнул

– Ну что значит «не могу»? Мам, это даже не смешно. Мы уже билеты в театр купили, столик заказали. Ты же знаешь, как для нас это важно, – голос в трубке звенел от негодования и обиды, переходя на визгливые ноты. Елена Викторовна устало прикрыла глаза и опустилась в кресло, даже не сняв плащ. Ноги гудели после двенадцатичасовой смены в аптеке, в висках пульсировала тупая боль, предвещая скачок давления. В прихожей тикали старые часы, отмеряя секунды назревающего скандала. – Мариш, я тебя очень люблю, – тихо, но твердо произнесла она, перекладывая телефон к другому уху. – И внуков люблю. Но я же предупреждала еще во вторник: в эту субботу у меня запись к кардиологу, а потом я просто хочу отлежаться. Я работала шесть дней подряд. – К кардиологу можно и в другой день сходить! – безапелляционно заявила дочь. – А отлежаться можно и с детьми. Они же большие уже, пять лет! Включишь им мультики, дашь раскраски. Мам, ну неужели тебе сложно? Мы с Пашей полгода никуда не выбирались. Ты просто эгои

– А ты уверена, что клала его именно на эту полку? Может быть, завалился куда-то за стиральную машину? Ты же знаешь, у нас в ванной вечно какой-то бермудский треугольник, вещи исчезают, а потом находятся в самых неожиданных местах. Дмитрий говорил спокойно, даже лениво, не отрываясь от экрана ноутбука. Он сидел на кухне, допивая остывший чай, и явно не понимал масштаба трагедии, разворачивающейся в соседней комнате. Ольга стояла посреди ванной комнаты, растерянно сжимая в руках пустой флакон от шампуня, который зачем-то достала из шкафчика в процессе поисков. Ее любимый, дорогой крем для лица, который она купила с премии всего три дня назад, исчез. Испарился. Растворился в воздухе. – Дима, это банка размером с кулак! – голос Ольги дрогнул, переходя на высокие ноты. – Она не могла завалиться. Я поставила ее на полочку у зеркала сегодня утром. А сейчас ее нет. И это не первый раз, Дима! На прошлой неделе пропала моя старая футболка, в которой я спала. До этого – кружка с отбитой ручкой,

– А у тебя, я смотрю, опять всё новое? Шторы-то, небось, тысяч двадцать стоят? И куда вам столько денег, детей-то вырастили уже, могли бы и с родней делиться, а не в тряпки вкладываться. Светлана провела ладонью по бархатной портьере, словно оценивая качество ткани на ощупь, и неодобрительно цокнула языком. Ирина, хозяйка дома, стояла рядом с подносом в руках и чувствовала, как внутри начинает закипать привычное раздражение. Каждый визит золовки начинался одинаково: с инспекции, оценки имущества и неизменных вздохов о тяжелой судьбе и несправедливости мироздания. Ирина поставила поднос с чаем и печеньем на журнальный столик и постаралась улыбнуться. В конце концов, Светлана – родная сестра её мужа, Андрея. Приехала она из соседнего города всего на пару дней, якобы пройти обследование в клинике, и отказать ей в гостеприимстве было бы неприлично. – Света, шторы эти мы купили еще три года назад, ты просто забыла, – спокойно ответила Ирина, разливая чай. – Садись лучше, с дороги отдохни.