Тайны Марии: Жизненные истории

– Гена, а почему папка с документами на дачу лежит не в сейфе, а у тебя в портфеле? – Ольга стояла в дверях спальни, держа в руках плотный кожаный портфель мужа, который он неосмотрительно оставил открытым на комоде. – Ты что, налог собрался ехать платить? Так вроде рано еще, квитанции не приходили. Геннадий, сидевший на краю кровати и натягивавший носок, вздрогнул. Его широкая спина напряглась, а движения стали суетливыми. Он медленно обернулся, и Ольга заметила, как бегают его глаза – верный признак того, что муж собирается соврать. За тридцать лет брака она изучила его мимику до мельчайших подробностей. – А? Да... там это... председатель звонил, – пробормотал он, избегая встречаться с ней взглядом. – Сказал, надо сверить кадастровые номера. Там какая-то путаница с межеванием у соседей, вот, просил документы подвезти, показать. Я сегодня после работы заскочу. Ольга прищурилась. История звучала правдоподобно ровно настолько, чтобы в нее можно было поверить, если не знать Геннадия. Но

– А ты видела, какой браслет Ленка своей свекрови подарила? Золотой, плетение «Бисмарк», тяжелый такой, грамм десять, не меньше! – донесся из трубки взволнованный голос золовки, Светланы. – Вот это я понимаю – уважение к маме. А то некоторые считают, что открыткой да коробкой конфет можно отделаться. Марина зажала телефон плечом, продолжая нарезать салат. Эти разговоры со Светланой всегда начинались одинаково: сначала обсуждение общих знакомых, потом плавно, но настойчиво – переход к материальным ценностям, и в финале – прозрачный намек на то, чего бы хотелось самой Светлане или её матери, Тамаре Петровне. – Света, ну у Лены муж, наверное, директором работает, раз она такие подарки делает, – спокойно ответила Марина, стараясь не выдать раздражения. – У каждого свои возможности. – Ой, да ладно тебе, Мариш! – рассмеялась золовка, и в её смехе слышались визгливые нотки. – Желание – это тысячи возможностей, а нежелание – тысячи причин. Ты же знаешь, у мамы скоро юбилей, шестьдесят лет. Да

– Ну вот скажи на милость, зачем тебе кровать ногами к двери? Это же примета плохая, покойников так выносят, а ты молодая женщина, тебе жить да жить, детей рожать, – ворчливый голос женщины разносился по кухне, смешиваясь со звоном чайных ложечек. – И шкаф этот темный, как гроб стоит. Света мало, энергии нет. Вот у Вальки, соседки моей, невестка все по фэншую расставила, так у мужа сразу бизнес в гору пошел. Елена глубоко вздохнула, стараясь не закатывать глаза, и подлила свекрови чаю. Этот разговор за последние полгода она слышала раз двадцать. С тех пор как они с Димой закончили ремонт в своей двушке и купили новую мебель, Нина Петровна не унималась. Ей не нравилось решительно все: цвет обоев («слишком мрачный, как в склепе»), шторы («пылесборники»), и особенно – расстановка мебели в спальне. – Нина Петровна, нам с Димой так удобно, – терпеливо, как маленькому ребенку, объяснила Елена. – Кровать стоит в нише, там тихо и уютно. А шкаф этот итальянский, мы его три месяца ждали. Он иде

– Опять гречка пустая? А мясо где? Я же деньги давал, пять тысяч на хозяйство оставлял в начале месяца. Куда ты их деваешь, Галя? В кубышку прячешь, что ли? Или любовника завела молодого, подкармливаешь? – грузный мужчина с недовольным лицом ковырял вилкой в тарелке, отодвигая разваренную крупу к краю, словно надеялся найти под ней спрятанный кусок свинины. Галина Петровна, стоя у раковины и намыливая жирную сковородку, только тяжело вздохнула. Эту песню она слышала последние три года, с тех пор как Виктор вышел на пенсию. Раньше, когда он работал прорабом на стройке, деньги в доме водились, хотя и тогда он был прижимист. Но теперь, став пенсионером, муж превратился в настоящего скупого рыцаря, который чахнет над каждым рублем, при этом требуя ресторанного меню. – Витя, какие пять тысяч? – спокойно, стараясь не заводиться, ответила она, не оборачиваясь. – Сегодня двадцать пятое число. Твои пять тысяч закончились еще неделю назад. Коммуналка пришла, лекарства тебе от давления купили, п

– Ну вот скажите честно, Татьяна Андреевна, разве вам самой в этих четырех стенах не душно? Летом асфальт плавится, гарь, копоть от проспекта летит. Окна не открыть – шум такой, что телевизор не слышно. А там – рай. Птички поют, яблоньки цветут, воздух хоть ложкой ешь. Невестка, Люся, говорила сладко, нараспев, подкладывая Татьяне Андреевне в тарелку кусок пирога с капустой, который сама же и принесла. Пирог был вкусный, домашний, но кусок в горло не лез. Татьяна Андреевна сидела во главе своего стола, в своей трехкомнатной квартире, где прожила сорок лет, и чувствовала себя так, словно под ней медленно, но верно подпиливают ножки стула. – Да мне, Люсенька, не душно, – осторожно возразила она, отодвигая чашку. – Я привыкла. Кондиционер же в прошлом году поставили. Да и поликлиника через дорогу, мне на уколы ходить удобно. – Ой, да что эта поликлиника! – Люся махнула рукой, и ее золотые браслеты мелодично звякнули. – Одно расстройство. Очереди, талонов нет, врачи злые. А на природе и д

– Передай мне, пожалуйста, то блюдо с верхней полки. Да нет, не это, которое с цветочками, а то, овальное, для селедки. Мы сегодня с тобой шиканем, все-таки повод есть – проект закрыли, премию обещали. Елена стояла на стремянке, пытаясь дотянуться до дальнего угла кухонного шкафчика. Внизу, страхуя мать и одновременно нарезая вареную свеклу кубиками, стояла Даша. В свои двадцать пять она уже была копией Елены в молодости: те же темные, густые волосы, тот же упрямый разлет бровей и спокойный, оценивающий взгляд карих глаз. Только вот характер у дочери был жестче, прагматичнее. Жизнь научила. – Мам, тебе не кажется, что селедка под шубой в середине июля – это немного странно? – усмехнулась Даша, принимая тяжелое фаянсовое блюдо из рук матери. – Обычно это новогодний салат. – А у нас будет летний новый год, – отмахнулась Елена, спускаясь со стремянки. – Захотелось чего-то такого... из прошлого, уютного. Знаешь, когда мы с тобой жили в той крошечной однушке на окраине, денег не было даже

– А колбаса у вас что, по талонам? – громкий, раскатистый голос тети Вали перекрыл шум работающего телевизора и звон посуды. – Или в Москве теперь мода такая – гостям просвечивающие кусочки резать, чтобы через них газету читать можно было? Ольга замерла с салатницей в руках. Она только что закончила нарезать свежие овощи, заправила их хорошим оливковым маслом и собиралась поставить на стол. В гостиной, которая служила одновременно и столовой, за раскладным столом-книжкой уже восседали родственники мужа: сама тетя Валя – женщина необъятных размеров с пышной химической завивкой, ее муж, дядя Толя, с красным лицом и вечной ухмылкой, и их дочь, троюродная сестра мужа, Лариса, которая с момента приезда не выпускала из рук телефон, лишь изредка бросая оценивающие взгляды на обстановку квартиры. – Колбаса нормальная, тетя Валя, – сдержанно ответила Ольга, ставя салат на свободное место. – Это сыровяленая, она так и режется – тонко. Это же деликатес, ее не ломтями едят, как докторскую. – Дели

– А почему котлеты опять куриные? Ты же знаешь, я говядину люблю. Курица – это, Лен, еда для тех, кто на диете, или для нищих. А мужчине нужно мясо, нормальное красное мясо, чтобы силы были. Виктор брезгливо потыкал вилкой в румяную, сочную котлету, лежащую на тарелке рядом с горкой картофельного пюре. Он сидел за кухонным столом в одних тренировочных штанах и майке, которая уже начала растягиваться на животе. За последние полгода, проведенные в горизонтальном положении на диване, Виктор заметно раздался вширь, и прежняя подтянутость, которой он так гордился, осталась лишь на старых фотографиях в альбоме. Елена, стоя у раковины и намыливая сковороду, замерла. Пена медленно стекала по ее уставшим рукам. Сегодня была тяжелая смена в процедурном кабинете: нескончаемый поток пациентов, капризные старушки, плачущие дети, и заведующая, которая снова урезала премиальные из-за какой-то ошибки в отчетности, к которой Лена даже не имела отношения. Ноги гудели так, словно к ним привязали чугунны

– Не ждала? А я вот решил, что пора бы и честь знать, навестить родные пенаты, так сказать. Всё-таки столько лет прошло, а память – штука такая, цепкая, всё к дому тянет. Елена застыла с полотенцем в руках, не веря своим ушам. Этот голос, чуть хрипловатый, с наигранно-бодрыми нотками, она надеялась больше никогда не услышать. Десять лет тишины, десять лет спокойной, размеренной жизни, которую она строила по кирпичику, словно крепостную стену, и вот теперь, в один пасмурный вторник, в её дверь звонит прошлое. Она медленно подошла к прихожей, отперла замок, хотя интуиция кричала, что нужно забаррикадироваться и вызвать полицию. На пороге стоял Сергей. Он изменился: полысел, обрюзг, под глазами залегли глубокие тени, а некогда модная кожаная куртка теперь выглядела потертой и жалкой. Но в глазах светился всё тот же наглый огонек, который когда-то покорил её сердце, а потом разбил его вдребезги. – Ну, здравствуй, Лена, – он шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, и по-хозяйски огляд

– Ну, ты же понимаешь, что этот халат мне немного жмет в плечах? У тебя нет чего–то более свободного, домашнего? А то я свой постирала, а он сохнет уже вторые сутки, влажность у вас тут, конечно, как в болоте, – женщина недовольно потянула край махровой ткани, рассматривая себя в зеркале прихожей. Ирина, стоявшая рядом с сумками, полными продуктов, только глубоко вздохнула, стараясь подавить раздражение. Прошел ровно месяц с того дня, как сестра ее мужа, Марина, переступила порог их квартиры с маленьким чемоданчиком и фразой: «Я всего на три денечка, только анализы сдам в областной клинике и назад». Три дня растянулись в неделю, неделя – в две, и вот уже пошел второй месяц этого бесконечного «гостевания». Марина, дама сорока лет, незамужняя и весьма активная, за это время успела оккупировать не только диван в гостиной, но и, казалось, все жизненное пространство Ирины и Олега. – Марин, это халат Олега, он самый большой в доме, – сдержанно ответила Ирина, разуваясь. – Мои вещи тебе буду