У Лены нет проблемы

В голове шум и гам. Всё вертится, скачет, как будто кто-то там бегает и не может остановится. Я иногда не понимаю, что происходит, зачем я тут стою, что я вообще делаю — и сразу накатывает тревога, холодная. Страх. Не за себя — за сына. В этот раз я отправила его к отцу на недельку, думала: пусть не видит меня такой. Пусть у него будет нормально, спокойно. Но он же молил, просил, чтоб быть рядом, чтоб помогать мне в трудные моменты… а я всё равно отправила. Потому что я знаю, какая я бываю. Я же не могла знать, что он останется со мной. Что он опять будет видеть меня — не людную, не опрятную, пугающую. Как будто я чужая. Как будто в квартире темнеет даже днём, и я сама себе противна, и всё из рук валится, и голос внутри — то шепчет, то говорит, то злостно орёт. Такое уже было. Когда ему было 10 лет. Он тогда сильно испугался. Благо бывший приехал. Успокоил его, да и забрал к себе, пока не прошли мои приступы — или психозы, или что-то, что стучит в голову, как молотком, и не даёт жить.

Проблема — у людей, которые заходят в чужой текст не чтобы прочитать, а чтобы дописать его за автора. Они не видят слов — они видят собственные догадки. Сами придумали, сами испугались, сами обиделись, сами же требуют объяснений. А потом ещё и делают вид, что «переживают». Вот это особенно занятно: когда «переживание» выглядит как привычка сидеть в комментариях и ковырять чужую жизнь. Если бы кто-то действительно хотел помочь — он бы действовал. Обратился бы туда, где этим занимаются профессионально. А не устраивал бы кружок народного следствия под каждым постом, попутно раздавая диагнозы, ярлыки и приговоры. И ещё одна категория — самоутверждающиеся. Им не важен ни смысл, ни тема, ни человек. Им важно доказать, что они умнее, правильнее и «всё поняли». Они приходят не за правдой, а за ощущением власти: прижать, поддеть, вывести на реакцию. А потом — обязательно — возмущаются: «Почему нам не объясняют? Почему с нами так разговаривают?» Потому что вы пришли не разговаривать. Вы пришли

Я написала, что общество — это рельсы. Что люди держат. Что сценарии «поздороваться — улыбнуться — уйти» работают как поручни. Всё так. Но я не договорила. Потому что те же самые люди умеют выбивать эти поручни из рук. Иногда — не со зла. Иногда — именно со зла. Вчера я ходила в поликлинику. Обычный визит: рецепт на антидепрессанты, продление. Рутина. Я к этому готовилась с утра: оделась, причесалась, взяла документы, повторила в голове, что скажу. Мне это важно — прорепетировать. Потому что если я запнусь, если почувствую давление, если кто-то начнёт давить — может щёлкнуть. А в поликлинике щёлкать нельзя. Терапевт, к которому меня направили за направлением к психиатру (да, у нас так — чтобы попасть к одному врачу, нужно пройти другого, который ничего в этом не понимает), посмотрел в мою карту и спросил: — А вы уверены, что вам это всё нужно? Я не поняла. — Ну, вот эти все препараты. Может, вам просто отдохнуть? На море съездить? Он улыбался. Добродушно так. Как будто я пришла с нас

Я долго думала, что реабилитация — это когда тебя закрывают, лечат, кормят по расписанию и следят, чтобы ты никому не сломала нос. В больнице всё просто: ты либо опасна, либо нет. Либо спишь после укола, либо смотришь в потолок и считаешь трещины. А потом меня выписали — и началась настоящая реабилитация. Та, про которую не пишут на стендах в коридорах. Реабилитация в обществе. Среди людей. Там, где никто не обязан понимать, что с тобой происходит, но тебе всё равно надо жить. И, желательно, не разрушать то, что ещё держится. В первый день дома я поняла: стены не лечат. Лечат связи. Точнее — они лечат, если научиться ими пользоваться, а не прятаться от них. У меня были свои правила. Примитивные. Рабочие. Правило первое: каждое утро — проверка реальности. Не философия, а техника безопасности. Стул стоит на месте? Значит, никто тут не ходил. Кто — я или не я — второй вопрос. Одна тарелка в раковине? Значит, Сева ел. Новых ссадин нет? Хорошо. Кот на подоконнике? Значит, дома спокойно. Я

Тот день стал самым страшным в моей жизни. Произошло это восемь лет назад. Я работала бухгалтером в областной больнице. Поджимал срок сдачи годового отчета. Кругом царила суета и бестолковая беготня, а тут ещё министерская проверка нагрянула практически без предупреждения. Главный врач тряс меня, требуя отчеты, а я не могла выдать ему внятные и правильные цифры — не те, что обычно готовят для проверки, чтобы чиновники мило улыбнулись и убрались восвояси. Это был настоящий пожар. Меня колотило изнутри, но я не могла разбежаться в разные стороны, чтобы всё успеть: и проверку удовлетворить, и самой в тюрьму не угодить. Помню, как главврач ворвался в мой кабинет со своим мерзким криком, словно истеричка. Меня трясло так сильно, что мысленно я уже швыряла ему в лицо все эти бумаги, хотела кричать, чтобы горело всё огнём. Уйти. Оставить их наедине с этой клоакой, которую он же сам и породил. Когда мир вокруг дрогнул, я почувствовала, будто земля уходит из‑под ног. Звук растворился, цвета п

Я помню скрип в дверной скважине. Это пришел Сева. Он громко хлопнул дверью и в обуви прошел по коридору, посмотрев в мою сторону строгим взглядом. Я хотела отложить ноутбук, но — вот щелчок — и я уже сижу на кухне вся в слезах. По привычке медленно оглядываю себя. Шарюсь по карманам, иду в комнату к Севе. Он, как обычно, сидит за компьютером и громко слушает музыку в наушниках. В иной раз я боюсь к нему подходить, чтобы не спровоцировать себя или не напугать его. Он заметил меня, но не отреагировал. Я научилась считывать его реакции, и холодный и пренебрежительный взгляд говорил о многом. Тогда я не понимала, почему была вся в слезах. Самое страшное в моей жизни — это отношения с сыном. Иной раз он сам со мной такой активный и интересный, а потом просто закрывается — и всё. И проблема во всем этом — Леша. Который тоже ведет себя как малолетний подросток. То дружит с Севой, то скандалит. Как это проявляется? Леша может купить Севе энергетики или жидкость для вейпа. Когда я нашла у не

Мое утро может начаться не с момента, когда я открываю глаза у себя в постели. Сегодня я очнулась, когда ледяная вода плеснулась мне на лицо. В этот момент главное — не паниковать. Я знаю. Я учусь. Это происходит со мной не в первый раз. Зубная щетка мокрая, а значит, зубы уже почищены. Мой план на тридцать минут: расчесаться, позавтракать и за работу. Я очень рада, что могу быть дома одна и мне нечего бояться в этот момент. Сева, мой сынок, уже ушел в колледж. В раковине одна тарелка — значит, он позавтракал. Посмотрела на свои руки. Новых ссадин нет и это хорошо. Открываю холодильник. Там банка шпрот. Вот этого я не помню, а значит, это покупал Леша. А он знает, что я не люблю их. Давайте знакомиться! Сейчас я — Лена. Мне 40 лет. У меня есть сын, кот Люций и диагноз, который звучит как плохая шутка из дешевого триллера. Диагноз, в который не верят даже некоторые врачи, — диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ). В карточке может стоять старая формулировка: «множественное расст