Истории Узбечки

Марина сначала услышала смех. Чужой, женский, слишком звонкий для этого дома. Она замерла на лестнице, сжимая в руках стопку чистого белья. Смех снова прокатился по гостиной — легко, беззаботно, как будто здесь никогда не было тихих вечеров и сдержанных разговоров. Марина сделала несколько шагов вниз и заглянула в дверной проём. Сергей сидел на диване. Рядом — блондинка. Молодая. Яркая. Они пили коньяк из хрустальных рюмок — тех самых, что когда-то подарила Марине мать, перед самой смертью. На столике — сыр, дорогая нарезка, всё то, на что Марине «денег не было». — Серёж, — кокетливо протянула женщина, вращая рюмку в пальцах с длинными красными ногтями, — а твоя хозяюшка не расстроится, что мы её сервиз достали? Сергей расхохотался, даже не оглянувшись. — Какая хозяюшка, Ир? Маринка — это так… обслуживающий персонал. Готовит, убирает. На большее не способна. Он довольно прищурился. — Хозяйкой в этом доме будешь ты. Марина не издала ни звука. Просто развернулась и пошла наверх. Слово

КУЛОН Марину начало тошнить по утрам внезапно — без предупреждений, без причины, без логики. Сначала она решила, что это от усталости. В аптеке, где она работала провизором, был сезон простуд, люди шли потоком, и к концу дня ноги гудели так, будто их налили свинцом. Потом подумала на питание — кофе натощак, редкие обеды. Потом — на гормоны. Но организм не объяснял себя. Он просто бунтовал. Каждое утро начиналось одинаково. Она открывала глаза — и уже знала, что через несколько секунд побежит в ванную. Холодный кафель, дрожащие колени, спазм в горле. Иногда желудок был пуст, но тело всё равно выворачивало, будто изнутри его кто-то сжимал. Через месяц Марина перестала взвешиваться. Цифры пугали. Щёки впали, ключицы стали острыми, как у подростка. Коллеги смотрели с тревогой, потом — с подозрением. — Ты ешь вообще? — Всё нормально, — отвечала Марина и улыбалась. Она умела улыбаться профессионально. Врачи ничего не находили. Терапевт. Гастроэнтеролог. Эндокринолог. — Вы здоровы, — говори

Торопилась домой, задержавшись с девчонками в кафе и совсем позабыв о времени. Сегодня мой День рождения и подруги позвали посидеть и выпить немного вина в честь праздника. Мы так увлеклись болтовней, что я с ужасом поняла ― муж вернется через пару часов, а у меня нет праздничного ужина. Потому попрощавшись со всеми, я вызвала такси и буквально сбежала. Каждый День рождения мы с мужем праздновали вдвоем, это была наша маленькая традиция. Вечер наедине друг с другом, поцелуи и любовь. Но и как же без ужина? Забежав в квартиру, я сбросила босоножки и поторопилась на кухню расставлять в воду подаренные цветы. Несколько букетов различного сорта хризантем. Мои любимые цветы. С улыбкой осмотрела свою небольшую оранжерею и убежала в ванную мыть руки. Заколола волосы, надела фартук и принялась за готовку. Хорошо, что с утра достала рыбу из морозилки. Сейчас быстро приправлю специями и уберу в духовку. А пока запекалась рыба, я решила приготовить цветную капусту и запеченные кабачки с помидо

— Дочка, тебя кто-то подкинул мне на порог. Никто не хотел, вот я и вырастила, — сказала я в день её восемнадцатилетия. Маша застыла в дверях, будто слова ударили её в грудь. — Что это? — прошептала она. Свёрток лежал прямо у ног. Синий комбинезон, розовые щёчки, испуганные, слишком взрослые для младенца глаза. Девочка. Маленькая, завёрнутая в старый платок с выцветшим узором. Она не плакала — только смотрела, будто ждала решения. Маша оглянулась. Октябрьское утро было сырым и тяжёлым. Деревня Верхние Ключи ещё спала: редкий дым из труб, серая дорога, ни шагов, ни голосов. Ни одного следа того, кто оставил этот странный, пугающий «подарок». — Кто бы… — она не договорила, медленно приседая. Девочка потянула к ней ручки. Год, может, чуть больше. Чистая, ухоженная, но явно напуганная. Ни записки, ни документов. — Пап! — крикнула Маша, поднимая ребёнка. — Пап, вставай! Иван вышел из комнаты, щурясь от света. Морщинистое лицо, поношенная майка, плечи, сгорбленные от жизни. Он остановился

На улице вечерело, было душно, намечалась гроза, ни ветерка, ни сквознячка. Виталий ехал домой после сложных и тяжелых деловых переговоров. Проезжая мимо парка, мужчине захотелось прогуляться по тропинке к большому пруду. Он часто тут бывал, чтобы хоть немного отвлечься от работы и отдохнуть. Виталий резко затормозил, припарковался и вышел из машины. Неспеша пошел к чистому и красивому пруду, присел на скамеечку, любуясь, как смешно ныряют утки и весело крякают. Неподалеку гуляли бабушка с внуком, мальчиком лет семи. Он был такой смешной и рыжий, как солнышко. Пожилая женщина очень сильно хромала на одну ногу, а внук поддерживал её за руку, помогая, чтобы она не упала. Со стороны такая забота малыша выглядела очень трогательно. Женщина устало села на скамеечку неподалеку, а непоседа мальчишка открыл потрепанный рюкзак, вынул оттуда листок и подбежал к Виталию: -Здравствуйте, дяденька! Сделайте мне пожалуйста кораблик из бумаги! Я его по воде пустить хочу, а то бабуля не умеет!

«Она молчала двадцать лет. А потом встала и ушла» — Ты куда собралась? — В ванную… — С сумкой? — усмехнулся Сергей. — Ну-ну. Иди, только долго не копайся. Анна остановилась в коридоре. Рука сжала ручку старой дорожной сумки — той самой, с которой когда-то приехала к нему, молодой и счастливой, уверенной, что любовь всё выдержит. Она ничего не ответила. Просто надела пальто. Сергей даже не поднялся с дивана. Он был уверен: ей некуда идти. Анна жила аккуратно. Очень аккуратно. Аккуратно готовила. Аккуратно говорила. Аккуратно дышала — так, чтобы не раздражать. Сегодня на ужин был его любимый борщ. Она варила его три часа, снимая пенку, как учила свекровь. Хлеб нарезала тонко, ровно. Салфетки — строго по цвету скатерти. Она всегда верила: если стараться достаточно сильно, тебя обязательно полюбят. Сергей пришёл поздно. С шумом снял ботинки, бросил куртку на стул. — Опять борщ? — скривился он. — Ты вообще фантазию включать умеешь? Анна улыбнулась. Натянуто, как всегда. — Ты же говорил,

Саша с грустью смотрел на экран телефона. Звонила мама. Конечно, отказаться от звонка было невозможно, но сейчас это было крайне неуместно. У него на носу важнейшие переговоры, которые потребовали почти полгода подготовки. И вот, в самый разгар, решила позвонить мама, как будто ей не приходит в голову, что у сына сейчас важные дела. — Да, мам! — ответил он, сдерживая раздражение. — Сашенька, ты занят? Ты так долго не отвечал! — Мам, я работаю. Скоро у меня встреча. — Я понимаю, я же не дура. Но у тебя как будто деньги — единственная цель жизни. Саша закатил глаза. Мама, ну зачем так сразу, не дав даже шанса на объяснение! — Да, мам, жизнь постоянно меняется. Вот я сегодня один, а завтра у меня может быть пять детей! — О, сынок, может, я тебя и удивлю, но для того, чтобы появились дети, нужно двое — мужчина и женщина. А твоя единственная любовь сейчас — это работа. Если она и принесёт тебе кого-то, то только пару новых компьютеров. Саша невольно усмехнулся. Да, мама умеет удивлять. В

— В моём доме невестка должна знать своё место Запах подгоревшей каши медленно заполнял кухню. Марина поморщилась, быстро сняла кастрюлю с плиты и перемешала содержимое, надеясь, что ещё можно спасти завтрак. Утро и без того выдалось тяжёлым: Ваня снова уехал на работу ни свет ни заря, не поцеловав на прощание, а свекровь уже полчаса ходила по дому, демонстративно вздыхая так, будто на её плечах лежал груз всего мира. — Ну и что это? — раздалось за спиной. Марина вздрогнула. Тамара Сергеевна стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди и оглядывая плиту с выражением вселенского разочарования. — Овсянка, — спокойно ответила Марина, не оборачиваясь. — Вы же сами вчера сказали, что манка вредная. — Я сказала, что ты её готовить не умеешь, — отрезала свекровь. — А это… Это даже собакам не подают. Марина сжала губы. Считать до десяти уже не помогало. Она поставила тарелки на стол, аккуратно, как будто от этого зависело что-то большее, чем просто завтрак. — Тамара Сергеевна, если н

Он нанял её изображать жену… Но не знал, что одно прикосновение всё разрушит Алина ненавидела чужие дома. В них всегда было слишком много тишины — такой, что звенит в ушах и заставляет чувствовать себя лишней. Особенно в богатых домах, где мебель дороже человеческих чувств. Дом Кравцовых был именно таким. Белый, холодный, вылизанный до блеска. Здесь всё пахло деньгами и одиночеством. — Проходите, — коротко сказал мужчина лет шестидесяти, не глядя на неё. — Меня зовут Сергей Ильич. Вы нам подходите. «Нам» — это кому? Алина сжала ремешок потёртой сумки и кивнула. — Условия простые, — продолжил он, будто обсуждал аренду машины. — Вы будете жить в этом доме. Представляться женой моего сына. На людях, перед врачами, перед родственниками. Срок — девять месяцев. Она резко подняла глаза. — Простите… женой? Он наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни пошлости, ни насмешки. Только усталость. — Мой сын Артём после аварии. Инвалид. Он закрылся. Не идёт на контакт с реабилитологами. Н

«Ты здесь никто» — сказала она при всех. Но не знала, что ее уже давно услышали Дом пах полированным деревом, корицей и дорогим кофе. В этом доме всегда так пахло — уверенно, богато, холодно. Как в местах, где не спрашивают, а приказывают. Людмила Петровна любила свой дом. Любила так, как любят власть. Как любят отражение в зеркале. Сегодня у нее был день рождения — шестьдесят пять. Круглая дата. Солидная. Заслуженная. Гости съезжались с самого утра: партнеры покойного мужа, бывшие коллеги из министерства, какие-то дальние родственники с натянутыми улыбками и острыми взглядами. Женщины в кашемире, мужчины в часах дороже годовой зарплаты Марины. Марина стояла на кухне. Она стояла там уже третий час без перерыва. Сначала резала. Потом варила. Потом накрывала. Потом снова мыла, снова грела, снова подавала. Плита не остывала, раковина не пустела, а ноги ныли так, будто под кожей вместо костей был стеклянный песок. Марина была невесткой. Точнее — жена сына. Потому что словом «невестка»