Дарья Соколова

В прихожей возник Артур — грузный мужчина в пальто, которое стоило как годовая зарплата Антона. За его спиной маячили двое молодых парней в кожаных куртках, типичные «решалы» из девяностых, которые в 2025-м называли себя сотрудниками службы безопасности. — Вещи собрал? — коротко спросил Артур, даже не глядя на Антона. Он прошел в комнату, не снимая туфель, оставляя на свежеуложенном ламинате грязные разводы от талого снега. — Антон, не делай глупостей, — Снежана уже стояла рядом с Артуром, по-хозяйски положив руку ему на локоть. — Мама на связи. Если ты сейчас начнешь качать права, она отправит видео куда надо. У нас и справка о побоях есть. Задним числом, разумеется. Антон чувствовал, как в висках начинает пульсировать тяжелая, глухая боль. Он посмотрел на свои руки — мозоли от шпателя еще не сошли. Каждый угол этой квартиры был им выпестован. Каждая розетка. А теперь в центре его мира стоял человек, который пах его женой и пренебрежением. — Вон, — тихо сказал Антон. — Снежана, ты мо

Антон смотрел на часы в углу кухонного монитора — четыре утра. За окном выл злой январский ветер, швыряя в стекло горсти липкого, серого снега. В квартире было тихо, только холодильник вздыхал так натужно, словно внутри него ворочалось что-то живое и очень усталое. Снежана вошла бесшумно. Антон услышал только щелчок замка и то, как она, не разуваясь, прошла в гостиную. Пахло от неё не морозом, а чужим, приторно-сладким парфюмом, тяжелым табачным дымом и тем самым дешевым праздничным весельем, которое всегда оседает на одежде после шумных сборищ. — Не спишь? — Она замерла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Платье с пайетками блестело в тусклом свете вытяжки, как чешуя крупной рыбы. — Контролируешь? — Корпоратив закончился в одиннадцать, Снеж. Телефоны у всех были выключены? — Антон не оборачивался. Он смотрел на отражение её лица в темном окне. Размазанная тушь, лихорадочный блеск в глазах. — Батарейка села. У всех сразу, представь себе. Мы поехали в караоке, потом в клуб

Галка смотрела, как за окном серый январь умывает город ледяным дождем. Снег превращался в грязную кашу, хлюпающую под колесами редких машин. В квартире пахло перегаром, заветренным сыром и тяжелым, приторным ароматом духов Юльки — «Баккара», которую та лила на себя ведрами. — Тема, вставай. Заливайся кофе и иди выбрасывай мусор. Там три пакета бутылок, соседи подумают, что здесь притон, — Галка пнула ногой валяющуюся на полу подушку. Артём замычал, натягивая одеяло на голову. Из-под края высунулась его волосатая рука, нащупала телефон на тумбочке. — Гал, ну имей совесть... Шесть утра. Праздник еще идет. — Праздник кончился в три ночи, когда твои друзья начали петь Лепса в караоке, — Галка прошла на кухню. Её мутило не от алкоголя — она почти не пила, следила за гостями и подачей горячего. Мутило от липкого ощущения, что вчера что-то пошло не так. Юлька, «лучшая подруга» со времен института, вчера была подозрительно тихой. Обычно она — центр любого скандала, а тут весь вечер просидела

Связка ключей в руках Галки казалась непривычно тяжелой. — Ты чего замолчала? — Артём прошел мимо неё на кухню, по-хозяйски открыл шкаф и достал пачку дорогого кофе, который Галка берегла для особых случаев. — Поняла, что рыпаться бесполезно? Юлька сказала, что ты попсихуешь и остынешь. Ты же у нас правильная. Логичная. Галка слушала гудение холодильника и дробный стук ледяного дождя по отливу. «Правильная». Да, она была очень правильной. Именно поэтому полгода назад, когда Артём в очередной раз «искал инвестора» и просил её подписать согласие на залог квартиры, она пошла к юристу. — Тема, а ты помнишь, на какие деньги мы покупали эту квартиру? — тихо спросила она, проходя на кухню. — Ну, в ипотеку. Ты первый взнос внесла, я потом... помогал. — Помогал? Ты за три года внес ровно два платежа, когда выиграл в те дурацкие ставки на спорт. А первый взнос, Игорек... ой, Артём, — она намеренно назвала его именем соседа, — первый взнос был от продажи моей добрачной студии. И у меня есть все

Вера сидела в своей машине — вернее, в такси бизнес-класса, которое везло её в отделение полиции. Руки не дрожали. Напротив, в голове была кристальная ясность, какую дает только очень сильный стресс. На часах было четыре утра. Город, припорошенный свежим снегом, выглядел обманчиво нарядным. Гирлянды в витринах магазинов мигали в такт её пульсу. В отделении пахло хлоркой, мокрыми шинелями и дешевым растворимым кофе. Оксана сидела на жесткой лавке, размазывая тушь по лицу. Вид у «разлучницы» был жалкий: одноразовое вечернее платье в пайетках задралось, на голых коленях — ссадины. — Вера Сергеевна, я не хотела! — запричитала она, завидев Веру. — Игорь сказал, что всё схвачено! Что машина общая, что вы не обидитесь! Он сказал, вы добрая! Вера прошла мимо, даже не взглянув на нее. Она подошла к дежурному. — Я владелица автомобиля. Вот документы. Вот выписка из ЭПТС. Девушка находилась за рулем без моего согласия и в состоянии опьянения. Я требую возбуждения уголовного дела по 166-й статье.

Вера смотрела на грязное пятно от соуса на новом диване и чувствовала, как внутри закипает густая, тяжелая ярость. Диван стоил три её зарплаты, она везла его из подмосковного шоурума через все пробки, а теперь он выглядел так, будто на нем разделывали тушу. В воздухе стоял удушливый запах перегара, заветренного оливье и дешевых бенгальских огней. — Игорь, вставай. Собирай своих гостей и на выход. Игорь, распластанный в кресле, приоткрыл один мутный глаз. На его белой рубашке — подарок Веры на годовщину — не хватало двух пуговиц. Рядом на ковре сладко похрапывал его «деловой партнер» Виталик, обнимая пустую бутылку из-под элитного виски, который Вера покупала для отца. — Верк, ну чё ты... праздник же. Люди отдыхают. Ты чего как мегера? — Игорь попытался сесть, но голова дернулась, и он снова рухнул в кресло. — Люди? Эти «люди» перебили половину чешского стекла и заблевали гостевой санузел. А теперь я спрашиваю последний раз: где мои ключи от машины? Вера знала, что Игорь брал их. Она в

— Светлана Петровна? — громко повторила Галя, не оборачиваясь. В кухне что-то звякнуло — кажется, вилка упала на пол. Стул скрипнул. В сени выплыла тетка Света, вытирая губы салфеткой. Увидев риелтора, она не смутилась, только глаза забегали. — А, Сергей Кузьмич! Ну что ж вы так рано, мы еще чай не допили. — Вы продаете мой дом? — Галя шагнула назад, блокируя проход риелтору. — Галя, не истери, — зашипела тетка, хватая ее за локоть. Пальцы у нее были цепкие, горячие. — Люди с деньгами приехали. Реальные покупатели, не то что твои фантазии. Сейчас задаток возьмем, долги Виталику закроем, а там разберемся. Ты же сама не понимаешь своего счастья! Галя посмотрела на руку тетки, сжимающую ее локоть. Потом перевела взгляд на риелтора, который уже махал кому-то в темноте у калитки. — Уходите, — сказала Галя. — Что? — переспросил риелтор, перестав улыбаться. — Уходите отсюда. И клиентов своих увозите. Дом не продается. Собственник я. Один. — Светлана Петровна сказала... — начал мужчина, расте

Августовский вечер лип к коже, как мокрая простыня. В кухне старого дома, доставшегося Гале от бабы Тони, пахло перезрелыми яблоками, дешевым пивом и чужим потом. Мухи, одуревшие от духоты, бились о мутное стекло, но этот звук тонул в гвалте голосов. Галя стояла у мойки, счищая пригоревший жир со сковородки. Вода в кране была еле теплая, напор скакал — насос в колодце не справлялся. — Галюнь, ну ты чего там застряла? — тетка Света, мамина сестра, громко рыгнула и похлопала ладонью по столу. — Неси огурцы! Те, что в банке, хрустящие. Закусывать чем-то надо. За круглым столом, который Галя помнила еще с детства заставленным лекарствами и тонометрами, теперь сидело четверо. Тетка Света, ее сын Виталик — тридцатилетний лоб с одутловатым лицом, двоюродная сестра Ира и ее муж, молчаливый водитель маршрутки. Они приехали три дня назад. «Помянуть бабушку, проведать племянницу, помочь по хозяйству». Помощь заключалась в том, что Виталик один раз сходил в магазин за добавкой, а тетка Света дава

Июльская жара превратила их «двушку» в духовку. Кондиционера не было — копили, но деньги ушли на реабилитацию после больницы. В квартире пахло камфорным спиртом, вареной морковью и тем тяжелым, сладковатым запахом старости, который не выветривается, даже если держать окна нараспашку. Галина Петровна лежала в комнате Ваньки. Сына пришлось переселить на раскладное кресло к родителям, и теперь по ночам Таня слышала, как он ворочается и вздыхает. Свекровь восстанавливалась тяжело. Речь вернулась, но левая сторона тела оставалась непослушной. Характер же не просто вернулся — он испортился окончательно, словно болезнь вытравила остатки приличий, оставив голый эгоизм. — Подушка жесткая! — кричала она хрипло, едва Таня переступала порог после работы. — Весь день лежу, шея затекла. А тебе плевать. Тебе бы только сбежать. Таня молча поправляла подушку. Она научилась выключать эмоции. Внутри была пустота, звонкая и сухая, как выжженная степь. — Светочка звонила? — спрашивала свекровь, немного ус