Сельская скорая: Драмы и травы

– К Вере-то Сергеевне не заглядывала еще, Петровна? Баба Галя оторвалась от вязания и посмотрела на меня поверх очков. Спицы в ее руках мерно позвякивали, за окном фельдшерского пункта шумел молодой майский ливень. – Соседки говорят, совсем бабка умом тронулась. Петуха своего лечить пыталась настойкой от сердца. Петух сдох, а она над ним причитала, как над младенцем. Я молча закрутила крышку на банке с мазью. Диагноз «сумасшествие» в деревне ставят быстро и без МРТ. Анамнез собирают у колодца, клиническую картину рисуют на лавочке у сельсовета. Веру Сергеевну, бывшего фармацевта, а ныне знахарку, не любили. За то, что не пьет самогон с кумушками, за то, что травы ее помогают лучше таблеток из города. – Петуха жалко, – вздохнула свекровь. – Может, проведаешь? Говорят, баба Нюра уже интересовалась её рецептами. – Баба Нюра? – я насторожилась. – Целительница наша? – Она самая. Ходит вокруг её дома, как лиса. Глаз у неё горит. Я кивнула, набрасывая на плечи ветровку. Ехать к Вере Сергеевне

– Ольга Петровна, журнал учета расхода наркотических средств за прошлый месяц. Срочно. Голос заведующей аптекой звучал как нож по стеклу. Я подняла глаза от истории болезни вечно хромого деда Кузьмы – он умудрился сломать шейку бедра, упав с погреба. Ровно три часа ночи, за окном реанимации воет февральская поземка, а мне тащить журнал. – Елена Викторовна, он в ординаторской, на верхней полке. Могу после обхода… – Сейчас. Она не спросила – приказала. Я вздохнула, оставила деда Кузьму на попечение фельдшера и пошла. Шаркала стоптанными кроссовками по линолеуму больничного коридора, пахло хлоркой и застарелым страхом. В ординаторской горел только ночник над столом заведующего хирургией – профессор Костин опять где-то кутил. Я потянулась к верхней полке, достала амбарную книгу в твердой обложке. Журнал учета формы № 3, с голограммой и печатями на каждой странице. Листать не стала. Просто передала. Утром меня вызвал к себе главврач. Валентина Сергеевна сидела в своем кабинете, закинув ногу

– Клади ключи на стол и выходи из кабинета, Оля. Твой анамнез как руководителя закончен, пора переходить к патологоанатомическому вскрытию отчетности. Ирина стояла в дверях моего фельдшерского пункта, сияя свежеуложенным каре и новеньким удостоверением проверяющей из Райздрава. За её спиной маячила Лариса Сергеевна – женщина-кремень, которая за лишнюю ампулу витаминов могла сожрать живьем. Я медленно сняла очки и посмотрела на бывшую подругу. Симптоматика была ясной: острая стадия жажды власти на фоне хронической зависти. Десять лет назад мы вместе дежурили в городской хирургии, пока я не уехала в эту глушь за мужем, а потом и вовсе осталась тут вдовой с тремя детьми. Ирина же все эти годы «высиживала» кресло в управлении. – Здравствуй, Ира. Симпатичный зажим на галстуке, – я кивнула на её официальный вид. – А ключи я тебе не отдам. ФАП – объект материальной ответственности. Пока Лариса Сергеевна не предъявит приказ о внеплановой проверке с печатью, ты здесь – просто посетитель с призн

– Мама, а почему ты плачешь? Этот дядя сказал, что он папин лучший друг и привез мне подарок, – Аленка протянула мне огромную коробку в розовой упаковке, из которой выглядывала фарфоровая кукла с неестественно голубыми глазами. Я замерла, не донеся чашку до стола. Чай выплеснулся на скатерть, расплываясь темным пятном, похожим на анамнез запущенной болезни. Руки задрожали мелко-мелко, как при запущенном треморе. В дверях стоял Степан Алексеевич. Всё такой же лощеный, в пальто из верблюжьей шерсти, которое в нашей уральской глуши смотрелось как инопланетный скафандр. За его спиной маячил хмурый детина в кожанке. – Здравствуй, Оленька. Давно не виделись. Пять лет, кажется? – голос Степана был мягким, как вата, пропитанная эфиром. – А дочка у тебя – вылитая ты. Те же медные волосы. – Уходи, Степан. Сейчас же, – я поднялась, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость хирурга перед тяжелой операцией. – Баба Галя, уведи детей в горницу. Живо. Свекровь, почуяв неладное, мгнове

– Оля, ты только не сердись, я опять без записи, – Антонина присела на край кушетки, суетливо комкая в руках застиранный носовой платок. – Сердце как-то не на месте. Давление, наверное. Ты мне выпиши что помощнее, а то Вика говорит, мне сейчас волноваться никак нельзя. Слышно что-то от него... Я молча приложила манжету тонометра к её предплечью. Кожа сухая, как пергамент, вены – синие реки. Анамнез у Антонины был простой: гипертония на почве хронического ожидания. Двадцать лет человек живет в режиме «вот-вот вернется». – Тоня, давление сто шестьдесят на сто. Опять таблетки пропускала? – я строго посмотрела на неё поверх очков. – Да некогда мне, Олюшка. Вика вчера опять на почту бегала, перевод отправляла. Сказала, отцу там, на кордоне, совсем худо. Лекарства нужны импортные, дорогущие. Всё до копеечки собрали, даже заначку мою «гробовую» вскрыли. Но разве ж это деньги, когда родной человек в беде? Я замерла. В нашем селе все знали легенду про Василия. Ушел за хлебом двадцать лет назад

– Опять твой Лёнька под забором корячится, Марин, прибери сокровище, – я прислонилась к калитке, глядя, как соседка с остервенением вытряхивает пыльный коврик. Марина даже не обернулась. Хлесткий удар по ворсу поднял облако серой взвеси, осевшей на её крашеных в дешевый блонд волосах. – Пусть дохнет, – выплюнула она, и в её голосе не было ни капли жалости, только сухая, выжженная усталость. – Сил моих нет, Оль. Третий день лыка не вяжет. Весь огород зарос, забор рухнул, а он только мычит да слюни пускает. Я поправила изумрудный воротник своей рабочей куртки. В деревне привыкли: если Лёня шатается и несет околесицу – значит, снова «причастился» сивухой. Но я-то видела другое. Я видела асимметрию лица, зрачки разного калибра и то, как он подворачивает левую ногу. Это был не алкоголь. Это была опухоль. Агрессивная, как сорняк на заброшенной могиле, она медленно выедала его мозг, превращая крепкого мужика в пугало. – Анамнез у него тяжелый, – задумчиво произнесла я, подходя к Леониду. Тот

– Документы на отказ от доли в квартире подпишешь прямо сейчас, или мне напомнить фамилию Савельева? – Станислав стоял посреди моего фельдшерского пункта, и его выглаженное пальто казалось здесь инородным телом, как скальпель в стоге сена. Я медленно положила на стол фонендоскоп. Пальцы предательски похолодели, кончики закололо – старая реакция на этот голос. Савельев. Фамилия, которая семь лет назад перечеркнула мою жизнь, вышвырнув из операционной заштатной клиники сюда, в уральские снега. – Ты проделал путь в пятьсот километров ради бумажки, Стас? – я старалась говорить ровно, но в горле пересохло. – Мог бы просто прислать курьером. – Курьер не умеет быть убедительным, – он усмехнулся, и в этой усмешке я увидела прежнего хозяина жизни. – А Анечка настояла, чтобы всё было оформлено чисто. Мы расширяемся, нам нужны свободные метры. Ты ведь не хочешь, чтобы папка с протоколом той операции оказалась в прокуратуре? Срок давности по халатности, приведшей к смерти, еще не вышел, Оля. Подум

– Документы подпишем, когда она в себя придет, а пока не суйтесь не в свое дело, Петровна, – Виктория вызывающе выдохнула мне в лицо струю дорогого табачного дыма прямо на крыльце дома бабы Шуры. Я стояла на ступеньку ниже, сжимая в руке старый фельдшерский чемоданчик. В воздухе пахло весной, талым снегом и почему-то… химической сладостью. – Анамнез у Александры Степановны нехороший, Виктория, – мой голос звучал ровно, как на обходе в операционной. – Еще вчера она сама корову доила, а сегодня «в себя прийти» не может. Давление восемьдесят на сорок. Это не возраст, это интоксикация. – Ой, медичка выискалась! – Виктория поправила ярко-розовый пуховик, который смотрелся на фоне покосившегося забора как инородное тело. – Бабке девятый десяток. Имеет право поспать. Я её единственная наследница, так что справку о дееспособности выпиши и свободна. Я посмотрела на её руки. Маникюр свежий, длинный, хищный. Такими руками землю не пашут и стариков не подмывают. Такими руками только подписи из-под

– Проверяю состав преступления, Артем. И, кажется, доказательств здесь хватит на реальный срок, – Инна произнесла это ровным, бесцветным голосом, от которого у мужа поползли мурашки по шее. 👉🏻 [НАЧАЛО] Артем дернулся, попытался выхватить папку, но Инна профессионально ушла с линии атаки, сделав короткий шаг в сторону. В её руках папка с документами казалась не просто бумагой, а заряженным оружием. – Ты… ты что, следила за мной? – он попытался сорваться на крик, чтобы заглушить собственный страх. – Это гараж моего отца! Ты не имеешь права! Это личное! – Личное – это когда ты покупаешь себе спиннинг на заначку, – Инна включила фонарик на телефоне, высветив его бледное, потное лицо. – А три миллиона рублей, выведенных из бюджета семьи через фиктивные расписки на мать – это часть 4 статьи 159-й. Мошенничество, Артем. Группой лиц по предварительному сговору. Твоя мама уже вовсю выбирает обои, а я полгода ела макароны по акции, чтобы вы могли «прикопать» общие деньги? – Да я для нас старал

– И где ты это взял? – я кивнула на тяжелую, блестящую коробку, которую Пашка пытался поглубже запихнуть под кровать. Сын вздрогнул, задев затылком железную дужку спинки. Раздался глухой звон. Пашка вылез, красный как кумач, и принялся судорожно отряхивать коленки штанов. – Полина дала. Просто поиграть, мам. Она добрая, честное слово! А Зоя Марковна всё врет, что она ведьма и мужиков из семьи уводит. Я присела на корточки, чувствуя, как в коленях предательски щелкает – сказывается беготня по вызовам с тяжелой фельдшерской сумкой. Из-под кровати на свет божий явился смартфон последней модели. Такая вещь в нашем поселке стоила как три коровы или годовая зарплата почтальона. – Паш, анамнез у этой истории плохой, – я осторожно взяла телефон двумя пальцами, словно это был использованный скальпель. – Ты понимаешь, сколько это стоит? Полина недавно переехала, живет одна, забор у неё покосился. С чего такая щедрость? – Она сказала, что я ей помог! Я ей воды натаскал, когда у неё насос сгорел.