Истории на страницах

Осень в этом году выдалась злая. Не золотая, пушкинская, а серая, пронизывающая до костей, с ледяными дождями, которые, казалось, смывали с улиц города не только пыль, но и надежду. Иван Ильич поправил воротник старого, еще советского драпового пальто. Ткань на локтях протерлась до блеска, а пуговицы держались на честном слове и грубых нитках, которыми он пришивал их дрожащими руками при свете тусклой лампочки. В кармане пальто звякнула мелочь. Последняя. — Так… — прошептал он себе под нос. — Хлеба половинка есть. Чай еще остался. Значит, можно. Он стоял перед витриной небольшого продуктового ларька на окраине города. За стеклом, среди пестрых этикеток с чипсами и шоколадом, лежали они — самые дешевые сосиски. «Красная цена», кажется, или что-то в этом роде. Соя, крахмал и запах дымка. Но для того, кто не видел мяса полгода, это был деликатес. За прилавком сидела Зинаида — женщина грузная, с вечно недовольным лицом и ярко-фиолетовыми тенями на веках. Она знала всех местных алкашей, все

Счастье — вещь удивительно тихая. Оно пахнет свежезаваренным кофе по утрам, скрипом качелей во дворе и мерным сопением восьмилетней дочки в соседней комнате. Мы с Андреем прожили пятнадцать лет. Пятнадцать лет — это не просто цифра. Это три совместно выплаченных кредита, ремонт в двухкомнатной квартире, где мы поклеили обои криво, но со смехом, и тысячи общих шуток, понятных только нам двоим. Я считала нашу семью монолитом. Скалой, о которую разбиваются любые жизненные штормы. «Ты — мой тыл, Марина», — часто говорил Андрей, обнимая меня за плечи после тяжелого рабочего дня. И я верила. Верила так безоговорочно, как верят дети в то, что лето никогда не закончится. Все рухнуло в обычный вторник. В час ночи, когда мир вокруг кажется безопасным и незыблемым. Андрей уснул прямо в кресле в гостиной — работал над очередным отчетом. Я зашла, чтобы накрыть его пледом и уговорить перебраться в постель. В комнате было темно, только тускло светилась настольная лампа. И тут его телефон, лежавший на

Запах в квартире стоял тяжелый. Смесь корвалола, старой пыли и той специфической, сладковатой ноты увядания, которую ничем не вытравить. Марина знала этот запах наизусть. Последние пять лет он был её единственным спутником. Она стояла у окна, глядя на серый, моросящий дождь. Только вчера вынесли гроб. В квартире стало тихо. Пугающе тихо. Не скрипела старая кровать, не слышалось хриплого дыхания, никто не просил воды тихим, виноватым голосом. Мамы не стало. Марина провела ладонью по подоконнику, собирая невидимую пыль. Ей было тридцать восемь, но в зеркале на неё смотрела уставшая женщина с потухшим взглядом, которой можно было дать все пятьдесят. Пять лет. Пять долгих лет она не жила, а существовала в режиме «подай, принеси, помой, переверни». Звонок в дверь разрезал тишину, как нож — переспелый фрукт. Марина вздрогнула. Она никого не ждала. Соседки уже выразили соболезнования, подруги давно исчезли из её жизни, не выдержав её вечных проблем и невозможности встретиться. На пороге стоял

Марина ненавидела этот дом. Он стоял у нее в горле комом, как и воспоминания о бабушке Алевтине Павловне. Старый, осевший на один бок сруб, пахнущий сыростью, мышами и безнадежностью. — Марина Сергеевна, покупатель настроен серьезно, — голос риелтора в трубке звучал елейно, но с нотками нетерпения. — Участок хороший, хоть и запущенный. А дом... ну, под снос, сами понимаете. Два миллиона — это потолок. Соглашайтесь. Завтра задаток. Марина крепче сжала руль своего старенького «Соляриса». Два миллиона. Эти деньги были ей нужны как воздух. Кредит за неудачный бизнес бывшего мужа, ипотека за «однушку» на окраине и долги по коммуналке душили её уже третий год. — Я буду завтра к обеду, Олег, — ответила она, глядя, как дворники размазывают осеннюю грязь по стеклу. — Мне нужно просто забрать личные вещи. Точнее, выкинуть хлам. — Отлично. Тогда до завтра. Она сбросила вызов. Хлам. Вся жизнь Алевтины Павловны была хламом. Бабушка слыла в семье скрягой и тираном. Марина помнила детство: «Не трогай

Я всегда считала, что у нас с Игорем тот самый брак, о котором пишут в скучных, но хороших книгах. Знаете, без африканских страстей и битья посуды, но с уверенностью, что в старости будет кому подать не только стакан воды, но и таблетки от давления. Мы прожили вместе двенадцать лет. У нас была "трешка" в ипотеку (которую мы почти закрыли благодаря моей премии), дача, куда Игорь ездил с неохотой, и кот Маркиз. — Лен, я на эти выходные в Тулу, — буднично сказал муж, завязывая галстук перед зеркалом. — Шеф отправляет на объект. Там с поставками беда, нужно лично контролировать. Я даже не оторвалась от ноутбука. — Хорошо. Котлеты в холодильнике, рубашки я погладила. Только позвони, как доберешься. У меня и мысли не возникло проверить его слова. Игорь был предсказуем, как расписание электричек. С работы домой, по субботам — баня с друзьями, по воскресеньям — ленивый завтрак. Он не прятал телефон, не ставил пароли, не задерживался "на совещаниях". Идеальный муж. Или очень осторожный. В ту пя

Лена всегда была «гадким утенком» в семье. Когда бабушка оставила ей развалившийся дом в глухой деревне, а старшей сестре — квартиру в центре и бизнес, все посчитали это последней злой шуткой старухи. Но никто не догадывался, что бабушка, бывшая хранительница музея, умела прятать секреты на самом видном месте. В кабинете нотариуса пахло дорогой кожей и дешевым кофе. Этот запах Лена запомнила на всю жизнь — запах своего унижения. — Ну что, сестренка, — Алина, старшая, любимая, успешная, щелкнула зажигалкой, хотя курить здесь было нельзя. — Не густо тебе перепало, а? Лена сидела на краешке стула, сжимая в руках потертую сумку. Ей было двадцать восемь, но рядом с Алиной она чувствовала себя пятилетним ребенком, которого поставили в угол. — Бабушка так решила, — тихо сказала Лена. — Бабушка была в маразме, — фыркнула Алина, подписывая бумаги размашистым росчерком. — Мне — трешка на Кутузовском и счета. Тебе — дом в деревне Большие Грязи. Господи, название-то какое! Ты хоть знаешь, где это?

Елена смотрела на свои руки. Кожа, когда-то нежная и белая, теперь была огрубевшей, с въевшейся в подушечки пальцев землей. В тридцать пять лет она чувствовала себя на все шестьдесят. — Ленка! Ты что там застряла? Гости через час, а утка еще не в духовке! — визгливый голос Тамары Петровны, свекрови, разрезал тишину дачного участка, как ржавая пила. Елена вздрогнула и поспешила на кухню. На веранде, развалившись в плетеном кресле, сидел её муж, Сергей. Он лениво листал ленту в телефоне, потягивая холодное пиво. — Сереж, помог бы хоть стол накрыть, — тихо попросила Елена, проходя мимо с тяжелым подносом. — Ты же знаешь, у меня спина, — буркнул он, не поднимая глаз. — И вообще, это женское дело. Мама сказала, чтобы всё было идеально. К нам Петровы приедут, у него связи в администрации. Мне нужен этот контракт. Елена промолчала. За десять лет брака она научилась молчать. Сначала она пыталась спорить, доказывать, что она тоже человек, что у неё высшее образование и мечты. Но ипотека, бескон

Запах в квартире тети Агнии стоял специфический. Смесь корвалола, старой пыли и лавандового мыла, которое она раскладывала по всем шкафам. Для меня этот запах был родным и уютным, но моя старшая сестра Лариса демонстративно зажимала нос надушенным платком. — Господи, какой кошмар, — протянула Лариса, брезгливо отодвигая носком дорогого сапога стопку журналов «Сад и огород» за 1998 год. — Как можно было так жить? В центре города, в «сталинке», и устроить из квартиры склад макулатуры! Мама, ты видишь это? Мама, Галина Петровна, тяжело вздохнула, присаживаясь на единственный стул, который не был завален вещами. — Ларочка, имей уважение. Агния только вчера... ну, ты понимаешь. — Да понимаю я, мам! — Лариса закатила глаза. — Но давай смотреть правде в глаза. Тетка была, мягко говоря, со странностями. Ни мужа, ни детей. Только эти бесконечные фикусы и пыль. Зато квартирка! Потолки три двадцать! Если сделать ремонт, можно сдавать тысяч за сто, а то и больше. Или продать и купить нам с тобой п

На нашей свадьбе Галина Петровна была в черном. Не в элегантном маленьком черном платье, а в глухом, почти траурном балахоне. Она сидела на самом краю стола, не притронулась к шампанскому и смотрела на нас с Игорем так, будто мы не семью создаем, а подписываем приговор. — Марин, не обращай внимания, — шептал мне Игорь, сжимая мою руку под скатертью. — У мамы сложный характер. Она просто... собственница. Она привыкнет. Я улыбалась, кивала гостям, принимала конверты, но внутри все сжималось. Мне было двадцать три, Игорю — двадцать семь. Он был идеальным: высокий, с мягким голосом, инженер в крупной компании, заботливый до дрожи. Мы познакомились полгода назад, и это была вспышка. Любовь, от которой перехватывает дыхание. Единственным темным пятном была она. Когда дело дошло до тостов, Галина Петровна встала. В зале повисла тишина. Она держала бокал с водой, даже не с вином. — Я не буду желать вам счастья, — произнесла она глухим, скрипучим голосом. — Счастье надо заслужить. Я пожелаю теб

Андрей остановил свой черный «Гелендваген» у покосившегося забора. Машина смотрелась здесь, на размытой осенними дождями грунтовке деревни Сосновка, как инородное тело. Как космический корабль, приземлившийся на картофельном поле. Он брезгливо посмотрел на грязь, налипшую на дорогие диски, и вздохнул. — Ну здравствуй, родина, — пробормотал он, выходя из машины. Дорогие итальянские туфли тут же погрузились в вязкую жижу. Андрей выругался. Ему было сорок пять. Он был владельцем сети строительных гипермаркетов, человеком жестким, циничным и привыкшим, что мир вращается вокруг него. Сюда он приехал с одной целью: быстро оформить документы, продать старый дедов дом (участок у реки ценился, несмотря на глухомань) и вернуться в Москву. Там его ждала сделка по слиянию и новая жизнь, в которой не было места сентиментальности. Дед Матвей умер полгода назад. Андрей на похороны не приехал — был в Дубае, подписывал контракт. Просто перевел деньги соседке, бабе Нюре, чтобы все организовала «по-людск