Истории от Аиши

Мы сидели за столом — я, Егор, его мать, его сестра с мужем, пара друзей Егора. Обычный субботний ужин, который свекровь настояла провести у нас. Я готовила весь день, накрывала стол, улыбалась гостям. Играла роль радушной хозяйки. Егор молчал весь вечер. Сидел напряжённый, пил больше обычного, на вопросы отвечал односложно. Я пыталась сгладить неловкость, поддерживала разговор, подливала вино. Внутри всё сжималось от тревоги — что-то было не так. Свекровь, Тамара Ивановна, была в ударе. Смеялась громко, рассказывала анекдоты, командовала мной — «Катя, принеси салат», «Катя, подлей воды», «Катя, убери со стола». Я выполняла молча. Привыкла. Ближе к концу ужина Егор допил очередной бокал и вдруг громко сказал: — Хочу объявить новость. Все замолчали, повернулись к нему. Я тоже. Он посмотрел на меня — взгляд холодный, чужой — и произнёс: — Мы с Катей разводимся. Тишина. Я застыла с тарелкой в руках. Не поняла сразу. Разводимся? Я о разводе не говорила. Мы даже не ссорились послед

Я бросила телефон на стол так сильно, что он подпрыгнул и едва не упал. Руки тряслись. Внутри всё кипело — обида, злость, бессилие. Денис поднял голову от ноутбука, удивлённо: — Что случилось? Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила четыре года. Которому доверяла. Который только что в очередной раз выбрал не меня. — Твоя мама, — я говорила медленно, чтобы не сорваться на крик. — Только что написала мне, что я плохая жена. Что не умею готовить. Что в доме бардак. Что ты голодный и несчастный. Денис нахмурился: — И что? — И что?! — я не выдержала. — Ты читал, что я ей ответила? Ты видел скриншот, который я тебе переслала? Он кивнул неохотно: — Видел. — И?! Он вздохнул, закрыл ноутбук: — Оль, ну она же мать. Волнуется за меня. Волнуется. За него. Не обо мне. Не о том, что её сообщения — это унижение. Только о том, что она волнуется. Я села напротив, положила руки на стол: — Денис, твоя мать написала мне — цитирую — «мой сын похудел с тех пор, как женился

Она сказала это так, будто я прислуга. Даже не попросила — скомандовала. Голос резкий, властный, не терпящий возражений. Я стояла в гостиной с бокалом в руке, разговаривала с коллегой Игоря, и вдруг услышала: — Анна, иди на кухню и мой посуду! Гости ещё за столом, а у тебя горы грязных тарелок! Разговор оборвался. Все обернулись. Я медленно повернула голову к свекрови. Галина Петровна стояла в дверях кухни, руки на боках, подбородок вздёрнут. Поза хозяйки, которая отдаёт распоряжения нерадивой помощнице. В моём доме. В моей квартире. На моей вечеринке. Я не сразу нашлась, что ответить. Просто стояла и смотрела на неё. На эту женщину, которая въехала к нам месяц назад «на недельку погостить», осталась, обустроилась и теперь вела себя как владелица. Коллега Игоря неловко откашлялся: — Я, пожалуй, пойду... — Нет, — я остановила его. — Оставайтесь. Мы не закончили разговор. Галина Петровна нахмурилась: — Анна, я с тобой разговариваю! Посуда сама себя не помоет! Я поставила бока

Я нажала отбой, но телефон выскользнул из рук и упал на диван. Экран остался светиться — звонок не прервался. Я потянулась поднять трубку, но в этот момент из динамика донёсся голос Виктора. Не ко мне — он говорил с кем-то ещё. Я замерла, рука застыла на полпути. — Всё, она поверила, — голос мужа звучал совсем по-другому. Не тепло и устало, как только что со мной. Холодно. Деловито. — Говорю же, Лена справится. Она доверчивая. Лена. Это я. Доверчивая. Я медленно взяла телефон, поднесла к уху. Не дышала. Слушала. Другой голос — мужской, незнакомый: — Ты уверен? Вдруг спалится? — Не спалится, — Виктор усмехнулся. — Она в больнице лежит, думает, что я работаю. Ничего не заподозрит. Больница. Я действительно лежала в больнице. Неделю назад попала с острым аппендицитом, прооперировали, теперь восстанавливалась. Виктор каждый день приезжал — приносил фрукты, поправлял подушку, целовал в лоб. Заботливый муж. Только что он звонил, говорил, что задерживается на работе, проект горит. Я ск

Звонок разбудил меня в шесть утра. Я нащупала телефон на тумбочке, не открывая глаз. На экране — Максим. Странно. Он же должен быть на совещании. Командировка в Питер, три дня, вылет вчера вечером. Я приняла вызов: — Алло? — Паразитка, ты почему карты заблокировала?! — голос Максима был такой громкий, что я отдернула телефон от уха. Я села на кровати, окончательно просыпаясь: — Что? Какие карты? — Не прикидывайся! Я в аэропорту, мне карту не принимают! Ты что, совсем озверела?! Аэропорт. Карта. Я ничего не блокировала. Я медленно включала мозг: — Макс, я не понимаю, о чём ты. Какой аэропорт? Ты же должен быть в Питере. Пауза. Короткая, но красноречивая. Потом он выдал натужно: — Да, в Питере. В аэропорту Питера. Хотел кофе купить — не работает карта! В аэропорту Питера. Кофе. В шесть утра он меня будит из-за кофе. Что-то не сходилось, но сознание ещё плыло. Я потерла глаза: — Макс, я карты не трогала. Может, банк заблокировал? Позвони им. — Я звонил! Говорят, владелец счёт

Я стояла за дверью кухни и слушала. Не хотела слушать — просто шла за водой, услышала свое имя и замерла. Голос свекрови звучал резко, недовольно, каждое слово било, как пощёчина. — Посмотри на неё, Артём! Все придут с красивыми жёнами на твой корпоратив, а у тебя эта... серая и страшная мышь! Мне будет стыдно за тебя! Ты же руководитель, тебе нужна жена соответствующая, а не эта... Она замолчала, подбирая слово. Я стояла в коридоре, босая, в домашней футболке и спортивных штанах, и чувствовала, как холод расползается по телу. Серая мышь. Страшная. Стыдно. Артём ответил тихо — я не разобрала слов, только интонацию. Попытка возразить, слабая, неуверенная. Свекровь не дала ему договорить: — Не спорь со мной! Я мать, я хочу для тебя лучшего! Ты мог бы найти кого-то... ярче. Ухоженнее. А эта даже на маникюр не ходит! Вечно в этих своих книжках, замкнутая, неулыбчивая. Никакой жизни в ней нет! Я посмотрела на свои руки — короткие ногти без лака, сухая кожа. Работаю библиотекарем, кажд

Я услышала, как ключ поворачивается в замке. Медленно, осторожно — он старался не шуметь. Было четыре пятьдесят три утра, я знала точно, потому что не спала всю ночь. Сидела на кухне в темноте, смотрела в окно на пустую улицу и слушала тишину. Ждала. Дверь открылась почти бесшумно. Он вошёл, прикрыл её аккуратно, задержал дыхание — прислушивался. Потом осторожные шаги по коридору, шорох куртки, которую он снимал. Я представляла, как он сейчас разувается, ставит ботинки к стенке, вешает ключи на крючок. Все эти привычные движения человека, который возвращается домой. Только обычно люди возвращаются домой не в пять утра. Не на цыпочках. Не с этой виноватой осторожностью. Игорь прошёл в ванную. Я слышала, как льётся вода — он умывался, чистил зубы. Долго. Тщательно. Смывал с себя следы ночи, проведённой не здесь. Не со мной. Я сидела неподвижно за кухонным столом. Передо мной стояла чашка остывшего чая, телефон экраном вниз, папка с документами. Я готовилась. Всю ночь готовилась к эт

Ключи лежали на столе между нами. Две связки — моя и его. Я смотрела на них и не могла поверить, что всё дошло до этого разговора. До этой точки, когда нужно объяснять очевидные вещи. Квартиру мне подарили родители на тридцатилетие. Двушка в новостройке, сорок восемь квадратов, светлая, с видом на парк. Они копили десять лет. Мама работала на двух работах, папа брал подряды по выходным. Я знала, чего им это стоило. Знала, что это не просто жильё — это их надежда на моё будущее. На то, что у меня будет своё. На то, что я не пропаду. Когда получила ключи, рыдала. Стояла посреди пустой гостиной и плакала, а мама гладила меня по спине и повторяла: «Это твоё, доченька. Твоё. Чтобы ты была защищена». Я тогда ещё не знала, как скоро понадобится эта защита. Познакомились с Игорем через полгода после новоселья. На работе, на корпоративе. Он был из другого отдела — программист, тихий, улыбчивый. Ухаживал красиво: цветы в офис, записки на стикерах, приглашения в кино. Через три месяца предложил

Я стояла на кухне и смотрела, как он разливает кофе по чашкам. Медленно, аккуратно, будто время остановилось. Будто не произошло того разговора час назад. Будто он не сказал мне то, что сказал. За окном моросил дождь. Серый ноябрь въедался в стекло. Мы переехали сюда всего месяц назад — в мою квартиру. Ту самую, за которую я платила семь лет. Каждый месяц. Каждую копейку откладывала. Жила в съёмных углах, экономила на такси, на кафе, на отпусках. Чтобы в тридцать два года иметь своё. Чтобы не зависеть. Чтобы была точка опоры. Когда мы поженились полгода назад, я даже не думала, что это станет проблемой. Он снимал однушку на окраине, я предложила переехать ко мне — логично же. Просторнее, ближе к центру, ремонт свежий. Он согласился охотно. Слишком охотно, как я теперь понимаю. — Ты серьёзно? — я поставила чашку на стол. — Ты правда думаешь, что я позволю это? Он обернулся. На лице — растерянность. Искренняя, детская. — Лен, ну подожди. Давай спокойно обсудим. — Обсудить? — я почувствов

Я проснулась от ледяной воды. Она обрушилась на меня сверху — лицо, волосы, подушка, одеяло. Я задохнулась, вскочила, не понимая, что происходит. Над кроватью стояла Зинаида Петровна с пустым ведром в руках. Лицо торжествующее. — Вставай, соня! Уже девять утра! Я сидела на мокрой постели, вода стекала по спине, волосы прилипли к лицу. Смотрела на свекровь и не могла вымолвить ни слова. — Что молчишь? — она поставила ведро на пол. — Я тебя бужу полчаса! Кричала, стучала — не просыпаешься! Вот и пришлось радикальные меры принять. Я посмотрела на телефон. Суббота. Девять утра. Мой выходной. — Зинаида Петровна... это выходной... — И что? Дом сам себя убирать не будет! Вставай, давай, борщ вари. Вечером гости придут. Она развернулась и вышла. Я сидела на мокрой кровати и дрожала. Не от холода. От унижения. Это была последняя капля. Мы с Витей жили у его матери второй год. Съехать не получалось — ипотеку не давали, цены на съём росли. Зинаида Петровна предложила пожить у неё. Временно. Пока