Разговоры с Собой Вслух

Я всегда вела войну. Войну священную и беспощадную. На фронте шириной в шесть дачных соток. Враг имел тысячи лиц: сныть, пырей, осот, крапива. Но главным противником была она — лебеда. Противная, серая, с жилистыми листьями, которые приятно пахнут, если их растереть, но вид имели такой, будто проиграли все битвы за красоту ещё на стадии семени. Каждую субботу с апреля по октябрь я надевала перчатки-«непробивашки» и шла в рукопашную. Выдернуть, выкопать, выполоть. Мои грядки были стерильны, как операционный стол: только культурные растения в идеальных рядах. Междурядья — чёрный грунт или свежая солома. Красота. Порядок. До тех пор, пока прошлым летом не случилось два события. Во-первых, я сильно упала, оступившись на лестнице, и сломала руку. Годный предлог сложить оружие. Во-вторых, приехала погостить племянница из города, девушка с зелёными волосами и взглядом, который видит то, чего не замечают другие. Увидев мои сияющие чистотой плантации, она сказала: «Тётя, а у тебя тут как в муз

Этот стул стоял на площадке между этажами, у окна, с видом на старый тополь. Старый,деревянный с облупившейся краской. Кто его туда выставил — загадка. Соседи делали ремонт? Выносили хлам и передумали? Не важно. Он просто стоял. И однажды, после особенно тяжёлой, молчаливой ссоры, я выскочила из квартиры, хлопнув дверью, и опустилась на него. Я сидела, смотрела в окно, трясясь от обиды. Мы поссорились из-за ерунды — из-за невынесенного мусора или немытой посуды, уже и не помню. Важна была не причина, а та плотная, колючая тишина, что воцарилась в квартире. Тишина, в которой каждое движение другого человека звучало как упрёк. Выходить было некуда. Одеваться для прогулки — нелепо. А тут — стул. Буквально в двух метрах от своей двери, но уже за её пределами. В нейтральном пространстве. Я просидела там минут двадцать. Отдышалась. Увидела, как воробьи дерутся в кроне тополя. Услышала, как хлопает дверь на первом этаже. Мир продолжал жить. И моя обида, вырванная из замкнутого пространства д

Всё началось с войны. Не с настоящей, конечно. С войны за пространство. Моя мама, приезжая к нам в новую квартиру, неизменно хваталась за сердце при виде моего вылизанного кухонного шкафа. «Доченька, — говорила она, выдыхая, — а где же твои пустые баночки?» «Выбросила, мам, — бодро отвечала я. — Они же пустые. Идеальный порядок!» Она качала головой с таким видом, будто я выбросила не стеклотару, а фамильные бриллианты. Её хрущёвская кладовка была святилищем пустых сосудов: литровые из-под огурцов, пол-литровые из-под сметаны, крошечные из-под детского пюре. Все вымытые, просушенные, рассортированные. «В них душа держится, — таинственно поясняла она. — Пустая банка — это не конец. Это начало. Это место для чего-то, что ещё не случилось». Я считала это махровой деревенщиной, пережитком дефицита. Моя жизнь была выстроена иначе. Календарь на телефоне был забит под завязку. Дела, встречи, проекты. Я боялась пустоты в расписании так же истово, как моя мама боялась пустоты в своих закромах.

Она была не просто баней. Она была священным местом силы. Построенная ещё дедом мужа из толстенных лиственничных плах, она стояла на краю нашего дачного участка, у самой реки. Тёмная, пропахшая дымом и влажным деревом, она была главной причиной, по которой мы десять лет назад купили эту дачу. Каждую субботу, с мая по сентябрь, ритуал был неизменен: муж колол дрова, я замачивала веники, и мы парились до изнеможения, а потом выбегали и ныряли в холодную речную стремнину. Это была наша личная религия, наш способ смыть с себя всю городскую шелуху и усталость. А потом в прошлом году она сломалась. Не постепенно, а сразу. Дала крен. Печная труба отвалилась, и одна стена просела так, что дверь перекосило. Приехавший специалист посвистел: «Фундамент подмыло, ливни же были. Либо разбирать и строить новую, либо укреплять — дороже новой выйдет». Цифра, которую он назвал, повисла в воздухе ледяным комом. У нас таких денег не было. И не предвиделось. Первые недели я ходила как в тумане. Смотрела н

Виктор привел меня в этот дом на третьем свидании. Не в гости. Просто подошел к калитке и сказал: «Я здесь вырос». Дом был старый, бревенчатый, с резными наличниками, которые давно просили краски. Он стоял в конце тихой улицы в провинциальном городке, куда мы приехали на выходные. «Родители перебрались в квартиру, а дом сдают, — сказал Сергей, заглядывая в окно. — Но как-то не везет с арендаторами». Я приложила ладонь к прохладному бревну. И мне показалось, что дом вздохнул. Не метафорически. Я реально почувствовала легкую вибрацию под рукой, как будто в спящем здании что-то шевельнулось. «Давай зайдем?» — предложила я. У Сергея сохранился ключ. Внутри пахло яблоками, пылью и чем-то неуловимо родным. Не моим, а его. На столе в горнице лежала забытая кем-то тетрадь в синей обложке. Я открыла её. Конспекты по физике. Подчерк Сергея, который я уже узнавала. «Смотри, — засмеялся он, — я тут за пятеркой по квантам гнался. А в итоге стал историком». Мы ходили по комнатам, и он рассказывал.

В нашем частном доме, доставшемся от деда, всегда была одна неразрешенная загадка — лестница на чердак. Непременный атрибут любой уважающей себя дачи. Наша же была особая: тяжелая, деревянная, на толстенных петлях. Она не вела на чердак. Она упиралась прямо в потолок. Дедушка, строя дом в лихие 90-е, то ли сэкономил, то ли передумал, но чердачный люк так и не проделал. Лестница существовала как памятник незавершенности. Мы к ней привыкли. Она висела у стены в прихожей, занимая место, цепляясь за плечи, собирая на своих широких ступенях паутину и ностальгию. Каждую весну я пыталась с ней что-то сделать. «Давай её демонтируем! — надоедала я мужу. — Просто открутить и выбросить! Мешает же!» Он отмахивался: «Дед делал. Рука не поднимается». И лестница в никуда оставалась нашим семейным курьёзом. «Наш путь в небеса», — иронично называл её муж. Все изменилось в тот день, когда у нас сгорел сарай. Не дотла, но крыша обрушилась, и половина инструментов, старых велосипедов и дачного инвентар

Всё началось с того, что муж притащил домой старый кухонный стул. Не антикварный, а самый обычный, из советской столовой. Жёсткий, с деревянной потёртой спинкой и коричневым дерматиновым сиденьем. Нашёл его у мусорных контейнеров. «Выбросили, — сказал он, как будто оправдываясь. — А он крепкий. Может, на дачу сгодится?» Я хотела возмутиться. Зачем нам этот хлам? Места и так мало. Но муж поставил стул в угол кухни, рядом с холодильником, и он там прижился. Первое время на него ставили сумки с продуктами, потом вешали полотенце. А потом он стал самым важным местом в доме. Потому что на этот стул стала садиться моя свекровь. Не специально. Просто так получилось. Почему бабушка не садилась за стол У нас есть хороший обеденный стол. Просторный, удобный. И есть бабушка, моя мама, которая живёт с нами. Она всегда садится за стол, на своё привычное место. А свекровь приходит в гости. Раньше, когда она заходила на кухню, всегда возникала неловкая пауза. Куда ей сесть? Рядом с моей мамой? Но о

В нашей трёхкомнатной квартире было три комнаты. Детская, наша и гостиная. Это была аксиома, как то, что вода мокрая. Пока в один из дней я не наткнулась на чертеж, который муж сохранил от прежних хозяев. Там, чётко и недвусмысленно, в конце узкого коридора, за шкафом, где мы хранили банки с соленьями и старые чемоданы, была обозначена ещё одна дверь. Четвёртая. Маленькая, квадратная. Комната, или, скорее, кладовка. «Чушь, — сказал муж, когда я показала ему план. — Её же заложили. Ещё теми хозяевами. Там одна сплошная стена». Но сомнение уже засело в меня, как заноза. Я отодвинула тяжёлый шкаф, царапая пол. И правда — стена. Обои чуть другого оттенка, но стена. Я постучала. Глухо. Я почти успокоилась. Но «почти» — это самое опасное слово. Потому что я стала замечать странности. В том углу, где стоял шкаф, всегда было прохладнее, даже летом. Кошка упорно ложилась спать именно на это место, свернувшись клубком на полу. И однажды, уже глубокой ночью, проснувшись от бессонницы, я услыша

Я всегда выбирала вещи тщательно. Чтобы сочетались. Чтобы были практичными, добротными, «на всю жизнь». Моя кухня напоминала страницу из каталога: всё в одной цветовой гамме, никаких лишних деталей. И вот в один из дней мой безупречный электрический чайник внезапно захрипел, выпустил струйку пара из-под ручки и навсегда умолк. А гости должны были прийти через три часа. Паника заставила меня бежать не в ближайший супермаркет электроники, а на колхозный рынок, что в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Там, среди овощных рядов, ютился развал со старой посудой, иконами, книгами и прочим советским антиквариатом. Я металась взглядом в поисках чего-то простого и быстрого. И увидела Его. Он стоял в стороне, на ящике из-под бананов. Эмалированный. Цвета — даже не знаю, как описать. Грязно-горчичный, с блёклыми алыми цветочками, словно кто-то пытался их нарисовать, но краски кончились. Носик был слегка помят, на крышке — скол эмали до чёрного металла. Ручка из жёлтого, потускневшего бакелита. Он

Всё началось с гвоздика. Не цветка, а самого обычного ржавого гвоздя. Я нашла его, выметая мусор после ремонта на кухне. Собиралась выбросить в ведро, но рука не поднялась. Он был старенький, с большой шляпкой, погнутой с одного края. Я положила его на подоконник «пока». И забыла. Он пролежал там месяц. Потом я переставила его на полку с банками. Потом — в ящик стола. Каждый раз, наводя порядок, я брала его в руки, думала: «Выбросить», — и откладывала. Он был уродлив, бесполезен, занимал место. Но что-то меня останавливало. Будто этот гвоздь держал что-то важное, невидимое. А потом, в одну душную субботу, я готовила борщ. Мой фирменный, по бабушкиному рецепту. Налила в тарелку, подала мужу. Он попробовал и поморщился: «Что-то не то. Пресный что ли?» Я сама попробовала — и обомлела. Борщ был безвкусным. Как кипяченая вода со свёклой. Я забыла его посолить. Впервые в жизни. Это было неслыханно. Я, которая готовила это блюдо сотни раз на автомате, пропустила главный этап. Я стояла у п