Автор Вирджиния Соул

Нике исполнилось двенадцать в субботу. Я испекла торт, шоколадный, по рецепту из интернета, коржи вышли кривые, но крем всё выровнял. Ника задула свечи, загадала желание. Я не спросила какое. От Димы пришёл стикер в мессенджер. Мишка с шариком и «С днём рождения, доча!» В четырнадцать тридцать два. Тот же стикер, что в прошлом году. Я знаю, потому что проверила. – Папа позже напишет, – сказала Ника, когда я заглянула в комнату. Она сидела на кровати с телефоном. На экране был не мессенджер. Открыта Димина страница во ВКонтакте. Ника повернула ко мне экран. Фотографии. Дима на рыбалке с двумя мальчишками. Дима у мангала, мальчишки рядом, в руках шампуры. Дима собирает палатку, младший держит колышек. Подпись: «Мои пацаны. Выходные как надо». Листнула дальше. День рождения Егора, старшего сына его жены. Торт с машинками, шарики, Дима в дурацком колпаке, улыбается. Десять лайков, три комментария. «Классный папа!» – написала женщина с аватаркой в солнечных очках. Ника положила телефон на о

Антонина Сергеевна попросила микрофон между горячим и тортом. Встала, одёрнула пиджак, тронула бусы на шее. Я ещё улыбалась. Думала, тост. Нормальный свадебный тост, совет да любовь, горько. – Дорогие гости, – голос ровный, поставленный, двадцать лет преподавала литературу в школе. – Мой сын Никита всегда был хорошим мальчиком. Надёжным. И три года назад он привёл домой другую девушку. Она сделала паузу. Посмотрела в зал, не на нас. – Милу. Никитины пальцы на моём колене дрогнули. – Помнишь, Никит? Мила. Тихая, спокойная. Готовила так, что я рецепты записывала. Борщ у неё был такой, что ты добавку просил. Сырники делала с изюмом, по моему рецепту, я показала один раз, и она запомнила. С первого раза. Сорок человек смотрели на нас. Я чувствовала каждый взгляд. Фотограф опустил камеру. Справа перестали жевать, слышно было, как за соседним столом капает вода из кулера. – Мам, – Никита приподнялся. – Подожди, сынок, я не закончила. Мила была... подходящая. Я не подбираю слов, именно так: п

Я не собиралась ехать к маме в ту субботу. Правда. У нас с Серёжей были планы: «Леруа», новые полки в прихожую, потом пиццерия, потом диван и сериал. Нормальный выходной, каких сто. А потом мама позвонила. – Надюш, ты как? Я тут варенье нашла, малиновое, с дачи ещё. Хочешь заберёшь? Голос ровный, спокойный. Но я услышала кое-что ещё. Тишину. Полную, мёртвую тишину на фоне. Ни телевизора, ни радио, ни холодильника. Раньше у мамы всегда что-то гудело, бормотало, шипело. А тут ничего. – Мам, я к тебе заеду. Часа через два. – Зачем? У тебя же дела. – Заеду. Серёжа посмотрел на меня, когда я положила трубку. Я сказала: поеду к маме. Он кивнул. Он всегда так, молча кивает. За это, в том числе, и вышла за него. *** Раньше у мамы была двушка, герань на подоконнике, запах пирогов каждую субботу. Сорок семь квадратов, которые она обжила за двадцать три года. А потом Виталий ушёл к Ларисе, Лариса забеременела, и мама отдала свою долю квартиры. Просто отдала. Подписала бумаги, собрала два чемодана

Борис говорил: «Я тоже помогаю». И говорил он это таким убеждённым голосом, что первые пять лет нашего брака я ему верила. Ну, представьте: стоит человек в коридоре, в руке мусорный пакет, и смотрит на тебя с видом героя, который только что спас город от наводнения. – Видишь? Я помогаю. Мусорный пакет, один. Я этот пакет завязала, сунула новый в ведро и поставила у двери, чтобы он споткнулся об него по дороге к лифту. Иначе мусор стоит до среды. Меня зовут Лида, мне тридцать два, я работаю офис-менеджером в строительной компании. Борису тридцать четыре, он программист, и у него есть удивительная способность выглядеть занятым, когда он ничего не делает. Он может сидеть на диване с ноутбуком, и по лицу его видно: человек решает задачу вселенского масштаба. Потом выясняется, что он сорок минут читал обзоры на пылесос, который мы всё равно не купим. Наш спор родился в апреле. Был обычный вторник, я вернулась с работы в шесть, по дороге забрала Маринку из садика, зашла в магазин, купила про

Тапки Вика заметила первыми. Войлочные, серые, с ромашками на носках. Стояли у вешалки аккуратно, носками к стене. Не её, не Стаса, не Галины Николаевны. – Стас, – позвала Вика тихо, не оборачиваясь. – Иди сюда. Стас затаскивал чемоданы из машины. Они только что с трассы, четырнадцать часов от моря, чемодан на колёсиках и пакет с грязным бельём. Две недели в Витязево. Вика ещё в лифте думала, что сейчас примет душ, заварит чай и ляжет на свой диван, и это будет лучшее ощущение за все четырнадцать дней. А тут тапки. *** Стас затащил чемодан и заглянул через её плечо. – Ну тапки. И что? – Чьи, Стас? Он повертел тапок в руках. Поставил обратно. Вика прошла на кухню, Стас за ней. На подоконнике стоял горшок с геранью. Красная, пышная. Герани здесь никогда не было. Вика открыла холодильник, и оттуда пахнуло капустой и лавровым листом. На нижней полке стояла эмалированная кастрюля со щами, литра на три. Рядом банка с вареньем и пакет молока, которое они не покупали. Вика закрыла холодильник.

Мне было пять, когда отец ушёл. Я запомнил не сам уход, а ботинки. Коричневые, с круглыми носами, на толстой подошве. Он завязывал шнурки в прихожей, я стоял рядом и держал его за рукав куртки. Он сказал: «Тимур, отпусти, я скоро вернусь». Мне двадцать пять, и я до сих пор жду. Шучу. Давно не жду. Мать растила меня одна. Не героически, не с плакатом «Мать-одиночка года», а просто: работала, кормила, проверяла уроки, ругалась из-за двоек по геометрии. Алиментов от Геннадия Викторовича мы не видели ни разу. Ноль рублей, ноль копеек, двадцать лет подряд. Если бы существовал чемпионат по неуплате алиментов, мой отец взял бы золото и бронзу одновременно, потому что серебро ему бы не хватило наглости забрать. Хотя нет. Хватило бы. *** Про автосервис расскажу коротко, потому что история не об этом. Мы с Лёхой открыли его два года назад, на окраине, в бывшем гараже дяди Толи. Дядя Толя уехал к дочери в Краснодар и сказал: «Делайте что хотите, только крышу не роняйте». Мы не уронили. Подлатали

Знаете, что самое обидное? Не когда денег мало. К этому привыкаешь. Самое обидное, когда ты точно знаешь: деньги есть, просто их решили тратить не на твоего ребёнка. Мы с Лёней развелись два года назад. Тихо, через ЗАГС. Федьке было шесть, он спросил: «Мам, а папа теперь будет жить в другом доме?» Я сказала да. Он кивнул и пошёл собирать лего. Лёня работал водителем на маршруте, получал семьдесят с чем-то. Алименты платил двадцать пять, пятнадцатого числа. Ни разу не задержал. Я работала медсестрой, получала тридцать две. С алиментами выходило пятьдесят семь на двоих. Федька был одет, обут, по вторникам ходил на шахматы. А потом Лёня женился на Яне. *** Яну я видела один раз, когда Лёня привёз Федьку после выходных. Вышла из машины, стояла у капота, листала телефон. Светлые волосы до плеч, маникюр с блёстками. На ногах белые кроссовки, которые стоят как моя зарплата за полмесяца, я в таких опознаю ценник на автомате, профессиональная деформация нищеты. Федька вылез с заднего сиденья, м

Инна нашла конверт в кармане Данилкиной куртки в воскресенье вечером. Две купюры по тысяче, пополам, без записки. Куртку она повесила сушиться на батарею, а деньги выпали на пол и легли ровно у её тапка, как нарочно. – Дань, а это откуда? Данил сидел за кухонным столом и рисовал танк. Поднял голову, посмотрел на купюры. – Папа дал. Сказал: вот, на продукты. – Две тысячи? – Ага. Мы в машине сидели, он достал из кошелька и дал. Я в карман положил. Инна убрала деньги в кошелёк, тот самый, рыжий, с облезшим углом. В кошельке лежало ещё четыреста рублей до зарплаты. Среда. Она вернулась на кухню, села рядом с Данилом. Он рисовал молча, кончик языка торчал от усердия. Семь лет, второй класс, тихий, наблюдательный. Похож на Эдуарда: те же серые глаза, те же круглые уши. Только характер другой, мягче. – Дань, а папа что ещё говорил? – Ничего. Мы мороженое ели, потом он позвонил кому-то и отвёз меня домой. – На какой машине? – На новой. Чёрная, большая. Красивая, мам. Инна кивнула и пошла мыть

Собака появилась в нашем дворе в начале октября. Рыжая, крупная, с хвостом-баранкой и одним надорванным ухом. Дворняга, каких в каждом районе по десять штук, но эта сидела у подъезда с таким выражением морды, будто ей тут должны. Я назвала её Бося. Полное имя – Босяк, но это для официальных случаев. Вова увидел, как я кладу ей кусок варёной курицы у крыльца, и сделал лицо. Вова умеет делать лицо. За шесть лет брака я изучила весь его репертуар: «ты серьёзно?», «только через мой труп» и «я предупреждал». В тот вечер было лицо номер один. – Тань, ты зачем дворовую собаку кормишь? – Она голодная. – Она бродячая. Сегодня покормишь, завтра она тут поселится. – Она уже тут поселилась. Под лавкой у третьего подъезда, между клумбой и мусоркой. – Таня. Мы не приют. У нас первый этаж, ипотека и кот. Кот Семён, к слову, сидел на подоконнике и смотрел на Босю через стекло с видом домовладельца, заметившего бродягу на своей территории. Хвостом не шевелил, но взгляд был красноречивый. *** Через неде

Знаете, что самое глупое? Я ведь всё проговорила заранее. Кирилл сделал предложение, а я вместо «да» выпалила: «Только давай договоримся про детей». Он не обиделся. Сказал: «Рит, Соня и Матвей живут с Ларисой. Тебя никто не заставит быть им мамой». Расписались через три месяца. Нормальный муж, нормальный договор. Полтора года всё шло по плану. Кирилл ездил к детям по субботам. Я работала в салоне, принимала записи, варила кофе клиенткам. С Соней и Матвеем виделась пару раз, коротко: «Привет, ребят». Они на меня смотрели настороженно. Я на них тоже. *** Звонок раздался в среду, в девять утра. Я как раз открывала салон, включала кондиционер, протирала стойку. На экране высветилось: «Кирилл». – Рит, у нас ситуация. Когда мужчина начинает разговор со слова «ситуация», жди чего угодно. Я прижала телефон плечом к уху и продолжила протирать стойку. – У Ларисы мать в больнице, в Саратове. Инсульт. Лариса уехала ночью, детей оставить не с кем. – И? – Она привезёт их к нам. Через час. Я перестал