Пишу о жизни, без приукрас

Дверь хлопнула так сильно, что в серванте жалобно задребезжали стаканы. Я вздрогнула, сжимая мокрую тряпку, и обернулась. На пороге кухни стояла она — Валентина Сергеевна. В неизменном сером пальто, с сумкой, вцепившейся в локоть, и с таким острым взглядом, будто могла разрезать им воздух. — Ну что, Ленка, опять устроила тут свинарник? — её голос был сух и резок, как щелчок кнута. — Сколько раз повторять: плита должна блестеть, как зеркало! А это что? — она ткнула пальцем в крошечное пятно возле конфорки. — Сын домой придёт голодный, а ты тут прохлаждаешься? Я сглотнула. Горло сжалось, и вместо слов внутри билось только отчаяние. Хотелось выкрикнуть: «Какой голодный? Я три часа у плиты стояла, всё приготовила!» Но язык будто прирос к нёбу. На лице застыла выученная за годы улыбка — фальшивая, натянутая, чтобы сгладить её удары. — Валентина Сергеевна, я борщ только что сварила, котлеты приготовила… Андрей же любит, — сказала я тихо, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Любит, любит… —

Запах свежескошенного сена щекотал ноздри и кружил голову. Я лежала на спине, заложив руки за голову, и смотрела в тонкие щели между досками крыши, где мелькало чистое летнее небо. Кто бы мог подумать, что в сорок три я окажусь здесь, в старом сеновале, словно девчонка, сбежавшая от забот. А всё — он. Игорь. Мы познакомились этим летом, когда я, уставшая от московской гонки и разрыва брака, решила вернуться в родительский дом в деревне. Двадцать лет столица вытягивала из меня силы, пока я окончательно не выгорела. Муж ушёл к юной коллеге, дочь Лера улетела учиться в Европу, а я осталась в пустой квартире, полной воспоминаний. — Наталья Сергеевна! — окликнула меня соседка Марфа Степановна, когда я выгружала чемоданы из такси. — Это что же, обратно к нам? — Пока на лето, — ответила я, вглядываясь в старый дом. — А дальше видно будет. — Дом-то ждал тебя, скучал, — всплеснула руками она, подхватив сумку. — После твоей мамы, царствие небесное, как сиротой стоял. — Пять лет прошло... а мне

Я смотрю в зеркало. В него — и будто в пропасть. Белое свадебное платье, то самое, о котором я мечтала ещё вчера, сегодня давит на грудь, словно железный панцирь. Оно должно было быть символом счастья, но стало оковами. Кажется, если я сделаю глубокий вдох — ткань треснет, а вместе с ней рухнет и вся иллюзия моей будущей жизни. Взгляд встречается с собственным отражением: в глазах пустота, холод, страх. Свадьба — через двадцать минут. Гости уже рассаживаются в зале, фотограф разминает камеру, мамы поправляют прически, папы нервно смотрят на часы. Всё идёт по плану. По чужому плану. А я… я стою здесь, как преступница, и знаю: совершила непоправимое. — Марина, ты сегодня просто невероятная! — врывается в комнату Ирина, моя лучшая подруга, моя опора и тайный палач совести. Её глаза — внимательные, цепкие — скользят по моему лицу, выискивая малейший изъян. Букет в её руках дрожит, хотя она делает вид, что это от радости. Я пытаюсь улыбнуться, но выходит кривой, мёртвой усмешкой. — Спасиб

Солнце медленно опускалось за линию горизонта, окрашивая море в густо-оранжевые и розовые оттенки, будто кто-то пролил акварель на стекло. Воздух был тёплым, пахнущим солью и дорогим солнцезащитным кремом, а где-то неподалёку играла живая скрипка — один из музыкантов отеля зазывал туристов в ресторан. Андрей сидел у бассейна, лениво вращая бокал с белым вином. На прозрачных стенках бокала оставались капли, отражая огни фонарей, которые только что зажглись вокруг. Он делал вид, что расслаблен, но взгляд снова и снова возвращался к Виктории. Она плавала в бассейне, резво отталкиваясь от бортика. Её ярко-красный купальник бросался в глаза, а движения были лёгкими и уверенными. Несколько мужчин у бара не скрывали, что следят за ней — и Андрей ощущал в груди странную смесь. Гордость за то, что она рядом с ним. И вина — за то, что она рядом с ним. Телефон завибрировал на столике. Андрей сразу узнал мелодию. Сердце ухнуло в пятки: на экране было имя Ольга. Его жена. Палец завис над зелёной

Анна сидела за столиком маленького уличного кафе и думала о том, как сильно может утомлять работа, даже если это всего лишь вечерняя подработка официанткой. Лето стояло жаркое, город дышал пылью и нагретым асфальтом, в воздухе пахло липами и бензином. До закрытия оставалось всего полчаса, и Анна мечтала лишь о том, чтобы допить остатки холодного латте и пойти домой, завалиться спать без сил. Она поднялась, чтобы отнести поднос с последними чашками, и, задумавшись, свернула не туда. В этот миг всё произошло — как в кино. Она буквально врезалась в мужчину, который шёл навстречу. Ударилась носом в его грудь, поднос выскользнул из рук, и на белую рубашку пролился кофе. — О господи! Простите, я... — Анна в ужасе смотрела на пятно, расползающееся по ткани. Мужчина рассмеялся. Звонко, легко, словно это была вовсе не неприятность, а шутка. Он был высоким, с открытой улыбкой и уверенным взглядом серых глаз. — Да ладно, — сказал он, ловко отобрав у неё поднос. — Такой красивой девушке можно про

Я смотрела на свои руки. Красные, пересохшие, с трещинами у суставов — они выглядели так, будто принадлежали не молодой женщине, а уставшей прачке из старого фильма. Когда-то я гордилась ими: длинные пальцы, ухоженные ногти, нежная кожа, всегда аккуратный маникюр. Мои подруги шутили, что у меня «пальцы пианистки», и я действительно ощущала их частью своей женской красоты, частью своего достоинства. Теперь эти руки были доказательством другой жизни. Жизни, в которой я будто стала прислугой в собственном доме. — Марина, ты закончила с ванной? — голос мужа, Дмитрия, прозвучал из коридора. Буднично, спокойно, так, будто он спрашивал, где его носки или не кончился ли хлеб. — Мама хотела принять душ перед ужином. Я закрыла глаза, досчитала до пяти и только потом ответила: — Почти, Дим. Ещё минут пять. В голосе моём сквозило раздражение, но я пыталась его спрятать. В ванной пахло хлоркой и влажной тряпкой. Я стояла на коленях третий час подряд, скребя кафель зубной щёткой. Ползала по полу,

Я сидел в машине, не включая свет, и смотрел на мутные струи дождя, стекшие по лобовому стеклу. Казалось, небеса плакали вместе со мной — так хлестал этот мартовский ливень. Костяшки пальцев побелели от напряжения: я держал руль так крепко, будто хотел вырвать его из автомобиля. Возвращаться домой не хотелось. Я знал, что там меня ждёт молчание, перемежаемое упрёками, или, что ещё хуже, показное примирение. Всё зависело от того, какую роль сегодня выберет моя жена Марина. В голове снова и снова прокручивалась сцена, разыгравшаяся несколько часов назад за праздничным столом у её родителей. Мы вроде бы собрались отметить обычную семейную дату, но каждый ужин у Марины превращался для меня в испытание. – Представляете, – её звонкий голос пронзил комнату, заглушая звон посуды, – наш Алексей вчера напрочь забыл годовщину свадьбы! Совсем! Даже открытку не написал! Мои щеки запылали, вилка застыла в руке. За столом воцарилась тишина, а потом раздался тяжёлый вздох тёщи, Валентины Сергеевны.

Концерт Александра Серова в одном из региональных Дворцов спорта должен был стать событием. Афиши обещали «золотые хиты 80-90-х», зал собрался почти полный: пришли и поклонницы, помнившие его молодым красавцем, и те, кто вырос на песнях «Мадонна» и «Я люблю тебя до слёз». Но вечер, который ожидали как праздник ностальгии, превратился в кошмар. Серов вышел на сцену с опозданием почти на час. Публика уже начала шуметь, но его появление встретили аплодисментами — как-никак, звезда. Однако с первых минут что-то пошло не так. Голос звучал хрипло, ноты плыли. Певец выглядел уставшим, глаза блестели подозрительно. После третьей песни в зале раздались свист и крики: — «Пей меньше!» — «Где наш Серов?» — «Ты забыл, как петь?» Сначала артист пытался игнорировать. Но потом сорвался: — «Да кто вы такие вообще? Без меня вы никто! Я пою сорок лет, а вы тут рот открываете!» Эти слова стали спусковым крючком. В зале начался шум. Кто-то вскочил с места, кто-то зашипел. И вдруг в сторону сцены поле

В истории российской эстрады есть имена, которые навсегда связаны с эпохой. Алла Пугачёва — с советской эстрадой, Киркоров — с 90-ми шоу-бизнеса, Шаман — с сегодняшним днём. Но особое место занимает Андрей Губин — парень с гитарой, который в середине 90-х превратился в кумира подростков и символ романтической свободы. Когда на телеэкранах впервые появился молодой Губин, публика ахнула. Он был не похож на тогдашних эстрадных звёзд. Ни блёсток, ни пафоса, ни помпезности. Только худой парень в джинсах, с чуть растерянной улыбкой и голосом, который сразу цеплял. 🎶 «Зима-холода» стала гимном миллионов школьников и студентов. Песня звучала из каждого магнитофона, её крутили на дискотеках, пели во дворах. Губин принёс в российскую эстраду то, чего тогда катастрофически не хватало: искренность. Его песни были простыми, но честными. Они звучали так, будто их мог написать твой сосед по парте или парень из соседнего двора. Андрей мгновенно стал «любимчиком девочек». Его худоба, светлые волосы