Ольга Красновская

Это было Место Силы. Без преувеличения. Крошечный участок на берегу Истры, всего шесть соток, но каких! Высокий берег, сосны, спуск к воде и тишина... звенящая тишина. Я искала его два года. Копила, отказывала себе во всем. Я, главный бухгалтер, каждый день тону в цифрах и дедлайнах. Мне нужен был этот угол, чтобы просто смотреть на воду и не слышать телефонов. — Оль, ну это же глушь! — морщился мой муж, Витя. — Ни газа, ни дороги нормальной. Зачем тебе это болото? — Это не болото, это рай. И я буду там одна. Медитировать. — Ну-ну. Медитируй. Я оформила сделку. Забор пока не ставила — хотела сохранить ощущение дикой природы. Только колышки по периметру и табличка "Частная собственность". В первую же пятницу я поехала туда с палаткой. Предвкушала: закат, костер, книга. Подъезжаю. И слышу... "Владимирский централ". На всю округу. Сквозь сосны вижу дым. Много дыма. Подбегаю ближе. На моем участке — табор. Три машины (одна наехала колесом прямо на куст дикой малины, который я берегла). Дв

— Лен, там жильцы съезжают, — сказал я мужу, Максиму, за ужином. — Надо срочно искать новых. У меня платеж по кредиту 25-го числа. Если не сдам за неделю — просрочка будет. Кредит был на мне. Большой. Я брала его на развитие своего магазина одежды. И гасила исключительно с аренды своей "однушки", которая досталась мне от бабушки еще до брака. Это была моя страховка, моя подушка безопасности. Максим к ней отношения не имел, и мы договорились: аренда — это мой бизнес-бюджет. — Да найдешь, — отмахнулся Максим. — Район хороший, метро рядом. Не парься. Через два дня я уехала в командировку в Турцию — за товаром. Ключи от "однушки" оставила дома, в шкатулке. Максиму сказала: "Если риелтор позвонит — покажи квартиру". Вернулась через неделю. Уставшая, но довольная. Первым делом звоню риелтору: — Свет, ну что? Есть желающие? — Оль, так ты же сдала уже! — удивилась Света. — Мне твой муж позвонил, сказал: "Отбой, мы своих пустили". Я и сняла объявление. У меня холодок по спине пробежал. — Каких

— Мам! Мама! Смотри! Первое место! — мой сын, Артем, влетел в квартиру, размахивая дипломом. Я обняла его. 12 лет. Победитель городской олимпиады по программированию. Он шел к этому год. Зубрил Python, сидел за учебниками ночами. — Мой герой! — я поцеловала его в вихрастую макушку. — Ну, пацан сказал — пацан сделал. Собирайся. Едем за призом. Артем замер. — За тем самым? — За тем самым. Мы купили "того самого монстра". Игровой ноутбук. Мощный, с подсветкой, с видеокартой, которая тянет всё. Он стоил как моя зарплата за два месяца, но я копила. Это была награда. Стимул. Инструмент. Артем пылинки с него сдувал. Поставил на свой стол, протер тряпочкой. Глаза горели. В субботу приехала свекровь, Нина Васильевна. И золовка, Света, с сыном Димой (они ровесники с Артемом). Дима — полная противоположность моего Темы. Учиться не любит, любит "ТикТок" и ныть. Света его балует, но денег вечно нет (муж пьет, сама работает продавцом). — Ого! — Дима увидел ноутбук. — Ни фига себе тачка! Темка, дай

Я шла домой, как на праздник. Сегодня закончился ремонт. Три месяца ада, пыли, споров с прорабом. Но оно того стоило. Я мечтала об этом интерьере пять лет. Стиль "джапанди". Светлые стены (цвет "яичная скорлупа"), натуральное дерево, минимум вещей, много воздуха. В гостиной — только низкий диван, торшер и огромный фикус. Никаких шкафов, никаких "пылесборников". Я открыла дверь, предвкушая запах чистоты и новой мебели. И замерла. В нос ударил запах нафталина и старой полироли. Я прошла в гостиную. Моего "джапанди" больше не было. Вдоль длинной стены, закрывая мои идеальные фактурные обои, стояла ОНА. Советская "стенка". Полированная. Темно-вишневая. Гробик с хрусталем. Она была огромная, как Титаник. Она занимала половину комнаты. Но это было не всё. На полу, поверх моего паркета из беленого дуба, лежал ковер. Красный. С узорами. Тот самый, который висел у свекрови на стене тридцать лет. А на моем минималистичном диване лежали расшитые подушки-"думки" и вязаная салфетка. Посреди этого

— Ленчик, спасай! — золовка, Катя, влетела в мою квартиру как вихрь. — У нас корпоратив в "Метрополе"! Дресс-код "Блэк Тай"! А мне надеть нечего! У тебя же есть то черное, бархатное? Ну дай, а? Я аккуратно! Химчистку оплачу! Я поморщилась. Я не люблю давать свои вещи. Особенно "то черное". Это было не просто платье. Это был винтажный Dior, который я чудом урвала на аукционе в Париже (я байер, работаю с одеждой). Оно стоило как крыло самолета, но для меня было бесценно как арт-объект. — Кать, оно очень нежное. Там бархат, ручная вышивка... — Я буду как мышка! — Катя сложила руки в молитвенном жесте. — Ну пожалуйста! На один вечер! Я только пофоткаюсь и сниму! Хочу бывшего позлить, он там тоже будет! Я сдалась. Женская солидарность и всё такое. — Ладно. Но только на один вечер. И умоляю: никакого красного вина. И тональник аккуратно. Прошла неделя. Платье Катя не вернула. "Ой, замоталась, завтра завезу". "Ой, я его в химчистку сдала, еще не готово". Я начала нервничать. А потом... потом

— Катюша, ты эгоистка! — голос мамы в трубке звенел, как битое стекло. — У Славика беда! Коллекторы звонят! Ему угрожают! А ты... ты о каких-то занавесках думаешь?! Я стояла посреди свадебного салона, в белом платье, похожем на облако. В этом платье я мечтала выйти замуж за Андрея. Мы планировали свадьбу полгода. — Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал (продавщица смотрела с сочувствием). — У Славика "беда" каждые три месяца. То айфон разбил, то машину стукнул, то в казино проиграл. Я закрыла его прошлый кредит в полмиллиона. Всё. Мой кошелек закрыт. Я выхожу замуж. У меня свои расходы. — Замуж?! — взвизгнула мама. — Да кому ты нужна, старая дева, в тридцать пять лет?! Андрей твой подождет! А брат — это родная кровь! У него пальцы дрожат от страха! Ты хочешь, чтобы его убили?! — Мам, Славику тридцать два года. Пусть идет работать. — Он работает! Он ищет себя! У него тонкая душевная организация! Не то что ты, ломовая лошадь! Тебе легко деньги достаются, ты начальник! Тебе жа

— Мам, ну ты позоришь меня! — Алиса швырнула на диван дешевые джинсы, которые я ей купила на распродаже. — В этом только бомжи ходят! У Лерки из параллельного "Гуччи", у Машки айфон последний, а я?! Как лохушка! Я стояла и молча гладила блузку. Руки дрожали, но я старалась не показывать виду. — Алиса, я работаю на двух работах. У нас ипотека. Я покупаю тебе всё, что могу. Эти джинсы качественные, турецкие... — Турецкие! — фыркнула дочь. Ей шестнадцать. Возраст, когда хочется всего и сразу, а мир кажется черно-белым. — Бабушка сказала, что ты просто не умеешь жить! Что ты клуша! Вот у бабушки — жизнь! Бабушка — это Элеонора Витальевна, моя бывшая свекровь. Женщина-праздник, женщина-танк. Владелица сети салонов красоты. Мой муж, сын Элеоноры, сбежал от её гиперопеки в другую страну десять лет назад и присылал нам копеечные алименты, лишь бы мать не узнала, где он. А Элеонора... она внучку не замечала годами. А тут вдруг воспылала любовью. — Ну так иди к бабушке, — тихо сказала я. — И пой

— Лера, к тебе там... посетители, — медсестра, полная женщина с усталым лицом, заглянула в палату и как-то странно, брезгливо поджала губы. — Иди в коридор, тут "санта-барбару" устраивать не надо. Лера с трудом села на кровати. Живот тянуло с самого утра — тридцать недель, тонус, угроза. Врачи велели лежать, не волноваться. Но как тут не волноваться? Муж, Егор, в рейсе. Связи нет уже неделю. Шторма, наверное. Лера каждый день молилась, глядя на серый осенний дождь за окном. — Кто там? — спросила она. — Свекровь твоя. И... мужчина какой-то. Лера удивилась. Свекровь, Тамара Игнатьевна, её не жаловала. "Голодранка", "провинциалка", "окрутила мальчика" — это был стандартный набор эпитетов. Но чтобы приходить в больницу? Да еще с мужчиной? Может, что-то с Егором?! Сердце ухнуло куда-то в пятки. Лера, накинув халат, поплелась в коридор. В конце коридора, у окна с фикусом, стояла Тамара Игнатьевна. В норковой шубе (в помещении!), с поджатыми губищами, она напоминала ледокол, готовый крушить

— Сашенька, сынок, ну ты же понимаешь, Мариночке сейчас очень тяжело, — голос матери в трубке дрожал, как осенний лист на ветру. — Трое деток, муж этот... непутёвый ушёл. Им жить негде. Александр вздохнул, глядя на жену, Катю, которая кормила шестимесячного Мишутку кашей. Катя напряглась, ложка застыла в воздухе. Она знала этот тон свекрови. Тон "дай-дай-дай". — Мам, я понимаю, — сдержанно сказал Саша. — Я могу помочь продуктами. Деньгами немного, тысяч десять. — Ой, ну какие десять тысяч! — голос матери окреп и налился металлом. — Им жить негде! Квартира съёмная, хозяйка выгоняет. Им нужна крыша над головой! — Ну, пусть к тебе переезжают, мам. У тебя же трешка сталинская. Места вагон. Повисла пауза. Такая, что слышно было, как сопит Мишутка. — Саш, ты в своём уме? — оскорбленно произнесла мать. — У меня давление. У меня мигрени. А там трое детей! Шум, гам... Я не выдержу. Я старый больной человек. — И что ты предлагаешь? — Ну у тебя же есть квартира! Та, бабушкина, однушка. Которую т

— Леночка, ну сколько можно? — Галина Сергеевна брезгливо отодвинула коробку с капкейками, которые Лена только что украсила кремовыми розами. — Опять ты со своей... мазней? Вся кухня в пудре! Дышать нечем! — Галина Сергеевна, это заказ. Люди ждут к вечеру, — спокойно ответила Лена, вытирая руки о фартук. — И кухня чистая. Я сразу протираю. А пудра... это производство. — Производство! — фыркнула свекровь. — Скажешь тоже! Кому нужны твои кексики? Тьфу! Баловство одно. Нормальные бабы на заводе пашут, или в конторе, стаж зарабатывают, пенсию! А ты? Сидишь дома, в декрете засиделась, жиреешь только. Ванька мой пашет один, а ты... нахлебница! Лена промолчала. Спорить с Галиной Сергеевной было всё равно, что плевать против ветра. Себе дороже. Ванька, муж, "пахал" менеджером за сорок пять тысяч. А Лена на своих "кексиках" и свадебных тортах делала сто — сто двадцать в месяц. И ипотеку платили с её денег, и машину Ваньке ремонтировали, и продукты покупали. Даже зубы свекрови вставили на "кекс