Дорогу осилит идущий

Она побежала к Галине и показала ей обожжённый палец. Рассказала про след. Галина побледнела — впервые за всё время побледнела по-настоящему. «Скверно, — сказала она, затягиваясь папиросой так глубоко, что, казалось, дым ушёл ей в пятки. — Значит, не отстанет. Неупокоенные, они такие. Пока не заберут того, за кем пришли. Либо ты к нему, либо он тебя утащит». «Что же мне делать?» — Зинаида вцепилась в стол побелевшими пальцами. «Уезжай. Уезжай из посёлка, от болота подальше. Может, отвяжется». «Куда? У меня ни родни, ни денег! И Степан не отпустит, он дочку не отдаст!» Галина посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом: «Тогда терпи. Или молись. Хотя тебе-то, подруга, молиться, я думаю, бесполезно. С таким грехом на душе ни один святой не заступится». Зинаида вскочила и выбежала, хлопнув дверью. Она не уехала. Не смогла. Куда ей было ехать — без денег, без документов, с грудной дочкой на руках? И главное — она не верила, что расстояние спасёт. Чувствовала: он пойдёт за ней. Куда бы она н

Не каждый раз Зинаида его видела. Чаще — только слышала. Мокрые шаги, капли, скрип половиц под маленькими ногами. Иногда — дыхание, частое и хриплое, будто тот, кто дышал, захлёбывался водой. Оно раздавалось то из-за двери, то из-под кровати, то из самого тёмного угла комнаты, куда не доставал свет лампы. Но хуже всего были прикосновения. Они всегда случались между тремя и четырьмя часами ночи, когда темнота стоит самая глухая и даже собаки молчат. Зинаида лежала, сжавшись, натянув одеяло до подбородка, и ждала. И дожидалась. Сначала — холод, волной накатывающий от двери, пропитанный запахом тины. Потом — шаги. А потом маленькая ледяная рука ложилась ей на щёку. Или на шею. Или обхватывала запястье и сжимала так, что к утру проступали синяки — крошечные, детские, пять пальчиков, отпечатавшихся на коже, как на воске. Зинаида прятала их под длинными рукавами. Никому не говорила. Кто бы ей поверил? Степан приходил домой всё реже. Ночевал в мастерской, на продавленном диване, среди запчаст

Первый шаг. Мох прогнулся, но выдержал. Второй — нога ушла по щиколотку, и сапог наполнился ледяной водой. Мальчик замер, обернулся к мачехе. Та стояла на кочке, скрестив руки на груди. Лицо её было неподвижным, как маска. «Иди, иди, — сказала она ровно. — Ещё чуть-чуть». Третий шаг. Четвёртый. Мох лопнул под ногами беззвучно, как рвётся мокрая бумага. Мальчик провалился сразу по пояс. Ледяная жижа сжала ноги, как тиски, и потянула вниз. Чёрная вода поднималась — по живот, по грудь. Митька вцепился в край мха, но тот расползался в руках мокрыми клочьями. Он повернул голову к Зинаиде. Рот его открывался, но оттуда не вырвалось ни звука. Даже сейчас, даже на краю гибели, слова не шли. Только глаза — огромные, серые, полные ужаса — кричали за него. Кричали так, что и глухой бы услышал. Зинаида услышала. Она стояла в двенадцати шагах, и между ними не было ничего, кроме мха и воды. Помочь было нечем — ни палки, ни верёвки она не взяла. Нарочно не взяла. Руки её были пусты, и совесть, как ей

Прошёл год. Осень обрушилась на посёлок холодными затяжными дождями. Небо затянуло свинцовой мутью, и казалось, что солнце навсегда отвернулось от здешних мест. Дороги развезло, по канавам неслась рыжая вода, и даже куры во дворе жались под навес, нахохлившись и обиженно поглядывая на хозяев. Степан простудился в середине октября. Вызвали его на дальний край — трактор заглох посреди поля. Пока ковырялся в моторе под ледяным ливнем, промок до исподнего. Обратно добирался на попутке с открытым кузовом, и ветер выдувал из него последнее тепло. К ночи его затрясло. К утру поднялся жар — такой, что простыня под ним взмокла, а зубы стучали, будто кто-то тряс горсть костяшек в жестяной банке. Фельдшерица, та самая, что осматривала Митьку, пришла, послушала грудь трубкой, нахмурилась. «Воспаление лёгких. Нужен покой, тепло, питьё — клюквенный морс хорошо бы сделать, кислое собьёт жар. Если к завтрему не полегчает, повезём в район». Зинаида кивала, подносила платок к глазам и всем видом являла

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе. Шестилетний Митька сидел на корточках у печной заслонки и грел озябшие руки. Октябрь в тот год выдался ранний и злой — уже к Покрову ударили заморозки, а по утрам лужи схватывались тонким ледком, который лопался под сапогами с весёлым хрустом. Мальчик был мал ростом, худ и светловолос. Из-под льняной чёлки глядели на мир большие серые глаза, в которых навсегда поселилась настороженность. Так смотрят бездомные собаки — с надеждой и страхом одновременно. Два года назад, когда мать унесла скоротечная чахотка, Митька перестал говорить. Не то чтобы не мог — мог, конечно. Просто слова куда-то делись, высохли, точно ручей в засуху. Врач из района, приезжавший по весне, долго светил ему в горло фонариком, щупал шею и, разведя руками, сказал отцу: «Физически мальчик здоров. Это от потрясения. Пройдёт, но когда — не скажу. Может, через месяц, а может, через годы». Не прошло. Отец, Степан Ильич Волохов, мужи

Слова батюшки повисли в тишине, тяжёлые, как свинец. — Значит… она будет приходить? — тихо спросила Настя. — Будет, — кивнул отец Василий. — Уже привязалась. — А если не впускать? — с надеждой спросил отец. — Тогда будет стучать. Долго. Настойчиво. Пока кто-нибудь не сломается. Мать перекрестилась. — Господи, помилуй… — Запомните — продолжил батюшка, — она не Зинаида. Это уже не она. ✦ ✦ ✦ Вечером в доме стало по-настоящему тихо. Та тишина, которая не про спокойствие — а про ожидание. Отец закрыл всё: двери, окна, даже форточки. Мать поставила свечу у иконы, ещё по одной — на все подоконники. Настя легла, не раздеваясь. Свитер, джинсы, носки. Будто собиралась бежать. Свеча горела на тумбочке, тени ходили по стенам. Мать заглянула в комнату. — Может, у нас ляжешь? В большой комнате? — Мам, мне двадцать лет. — Ну и что. — Ложись. Я нормально. Мать ушла. Настя слышала, как она ещё долго шептала за стенкой. Часы на кухне пробили одиннадцать. Двенадцать. Час. Тишина. Настя лежала с открытым

Автобус высадил Настю на повороте, у старого указателя «Берёзовка — 2 км». Октябрь, пятница, конец дня. Солнце уже село за лес, небо наливалось чернотой. Настя поправила сумку и зашагала по обочине. Два километра — ерунда. Через полчаса будет дома. Сначала — поля. Пустые, сжатые. Потом — лесополоса. А за ней — кладбище. Настя не любила этот участок. Погост старый, ограда покосилась, кресты торчат из темноты. Она прибавила шагу. И тут — голос. — Настенька? Ты ли это? ✦ ✦ ✦ Настя обернулась. У ворот кладбища стояла женщина. Тётя Зина — соседка родителей. Полная, в тёмном платке, руки сложены на животе. — Тётя Зина! Здравствуйте! — Здравствуй, деточка. Настя остановилась на дороге, метрах в пяти от ворот. — Вы чего тут так поздно? — Да вот... прибиралась. — Тётя Зина улыбнулась. — Домой идёшь? — Ага, к родителям на выходные. — Как учёба? — Нормально. Сессию сдала. — Молодец, умница. Настя потопталась на месте. Неудобно как-то — стоять и разговаривать через дорогу. — Тёть Зин, вы заходите

Виктор взял его из-за денег. Не оправдание — факт. Сорок семь лет, долги, жена ушла, работы нет. Когда Серёга с металлоприёмки сказал, что за старый чугун дают неплохо, Виктор вспомнил про кладбище за Выселками. Заброшенное, старое. Там должны быть кресты. Он кинул в багажник «Нивы» болгарку, фомку, лопату, брезент — и поехал. Кладбище оказалось хуже, чем он помнил. Тридцать лет запустения. Ни оград, ни табличек — холмики, заросшие бурьяном, крапивой, молодыми берёзками. Виктор ходил между могил, раздвигая ветки, и матерился сквозь зубы. Дерево. Везде — дерево. Кресты гнилые, трухлявые. Одни повалились, вросли в землю. Другие ещё стояли, но рассыпались от прикосновения. Сосна, берёза — дрянь, не металл. Серёге такое не нужно, да и никому не нужно. Виктор обошёл половину кладбища. Ничего. Пустая поездка. Он уже повернул к машине, когда увидел его. Крест стоял на самом краю, у оврага. Отдельно от других, будто сторонился. Высокий, массивный, чёрный на фоне серого неба. Не деревянный. Вик

Баба Шура жила на краю деревни. Изба старая, покосившаяся. Иконы в углу, травы под потолком, запах ладана и чего-то ещё — земли, прелых листьев. — Заходите, — сказала старуха. Маленькая, сморщенная, глаза выцветшие. Катя прижала свёрток к груди. — Положи его на стол, — велела старуха. — И отойди. — Но... — Положи. Он тебе не сын. Ты и сама знаешь. Катя положила. Ребёнок смотрел на неё. Глаза — тёмные, спокойные. Баба Шура достала из шкафа зеркало. Старое, с пятнами на амальгаме. — Смотрите, — сказала она. — Все смотрите. И что бы ни увидели — не кричите. Они от крика сильнее становятся. Она поднесла зеркало к ребёнку. Катя посмотрела. И закрыла рот рукой. ✦ ✦ ✦ В отражении лежал не младенец. Существо. Сморщенное, серое, с непропорционально большой головой. Глаза — чёрные провалы. Рот — щель, полная мелких острых зубов. Кожа — не кожа, что-то чешуйчатое, влажное. Оно смотрело из зеркала. И улыбалось. — Господи... — прошептала Елена Павловна. — Тихо, — оборвала баба Шура. — Не называй Ег

Катя поняла на третью ночь. Ребёнок был чужой. Она лежала в роддоме, смотрела на спящего младенца в прозрачной кювете и знала — это не её сын. Не тот, которого она носила девять месяцев, чувствовала его толчки, разговаривала с ним по ночам. Другой. — Послеродовая депрессия, — сказала врач, когда Катя попыталась объяснить. — Это нормально. Пройдёт. Не прошло. ✦ ✦ ✦ Они с Лёшей ждали этого ребёнка семь лет. Три выкидыша, два ЭКО, бесконечные врачи, анализы, слёзы. Катя уже смирилась — не судьба. А потом, когда перестала надеяться, — две полоски. И ещё раз. И ещё. — Мальчик, — сказал узист на двадцатой неделе. — Здоровый, крепкий. Они назвали его Мишей. Заранее, ещё в животе. Катя разговаривала с ним каждый вечер: рассказывала про свой день, про папу, про бабушку в деревне, которая ждёт не дождётся правнука. Миша отвечал — толкался, ворочался. Она чувствовала его. Знала. А потом родила. И это был не Миша. ✦ ✦ ✦ — Ты устала, — говорил Лёша. — Это нормально. Все молодые мамы так чувствуют.