Фэнтези мастерская

Вёльва склонила голову на бок, как будто давала возможность Тиссе шепнуть ей что-то на ухо. — Придется вывести тебя на чистую воду, Ингрид, — Йорд с угрожающим видом сделала шаг навстречу матери. Я преградил ей дорогу и выставил вперед меч, — не смей ее трогать! Кого ты хочешь сжить со свету и за что? — Скажи ему, Ингрид, или я сама скажу, — она сделал еще шаг и уперлась прямо в клинок. Я держал его наготове, мало ли что взбредет в голову вёльве. Раньше она ко мне относилась по-доброму, учила вырезать руны, травы показывала всякие разные для зелий. Только благодаря ей я знал, как отличить ядовитый вёх от безобидного морковника. — И зачем тебя только тролли притащили? — раздосадованно воскликнула мать. Она пряталась у меня за спиной и говорила через мое плечо. Я напрягся. Кажется, проблема не в Йорд. Значит, врет мать?! — Я так и думала, хорошо, что духи меня предупредили, — вельва прищурила свои мутные глаза. — Так ты скажешь? — Она почти уперлась грудью в мой меч. Ее змея встревожилас

Глава 1. Пророчество о великом змее Земля треснула. Могильный холм зашевелился. Из-под дёрна вырвалась тень. Я резко припал к земле. Тень поднялась и сильно раздулась. Мертвец понюхал воздух, как зверь. Надежд, что он меня не заметит, не осталось. Драург повернулся, посмотрел мёртвыми глазами и ударил огромной ручищей с такой силой, что у меня щит чуть не выпал. Я откатился в сторону, вскочил и вонзил в него меч. Потом выкрикнул заклятие, и мертвец отступил. Тогда я снова вогнал в него клинок по самую рукоять, и он рухнул прямо в раскопанный курган. На поверхности остался только приоткрытый край ржавого сундука, из которого блеснуло золото. Из авторского текста. Глава 21. *** Это случилось за три года до того, как конунг Олаф начал жечь священные рощи. Тогда ещё можно было поставить мед у могильного холма, прочитать клятву на мече и спеть гальдр в честь Одина, и никто не назвал бы тебя ни святым, ни еретиком. Мне едва исполнилось семнадцать, когда конунг Хакон начал собирать знающих п

В мастерской у переправы всегда пахло маслом, пылью и старым железом, как будто время тут не шло, а капало, собираясь в ржавые лужицы между гаек и проводов. Тен жил там, как жил бы инструмент в ящике: просто, пригодно и не слишком громко. Он чинил то, что другим казалось недостойным — капающую трубу, забившийся вентиль, перекошенное колесо. У Тена не было Печати ни родовой, ни ученической, ни даже случайной, поставленной за заслуги в пьяном веселье. А значит, для остальных он был никто. Пустой. Помощник без права совета. Мастера отворачивались, торговцы платили медяками и то, только если работа не пахла волшебством. Ночью, когда пыль ложилась спать, а лампы гудели вполголоса, дверь скрипнула, но не от ветра. Это вошел старик наместник, которому, казалось, даже тень не помогала держаться прямо. Лицо как пергамент, тусклые, как пепел глаза. Но жизнь в них все еще теплилась. — Все ушли, — сказал он без приветствия. — Все те, кто умел, кто знал, кто носил кольца и варил металл с именем. Он

В павильоне Лунного Настоя всегда пахло розмарином и прелым временем. Здесь никогда не кипела вода. Она грелась, как спящая кошка, томно и упрямо. Тени от бумажных ширм ползали по полу, словно кто-то специально крутил день на медленном вертеле. В тот вечер все шло по ритуалу. На циновках сидели шесть чиновников, один мастер и девятый по счету, а не по чину архивариус Дзин Го. Он пришел не по приглашению, а по нюху. Знал, что в день весеннего сбора всегда заваривают старый чай из семи листьев, а к нему полагается сладкая репа с пряным соусом. Он сидел в углу, редко кланялся и быстро ел. На третьем проливе мастер Шэнь отложил чашу и посмотрел в потолок. Никто не придал значения. Он часто так делал, искал знаки или паутину. Но в этот раз он не моргнул. Через мгновение его рука соскользнула с подноса, а лицо застыло, будто в нем погасли лампы. Комната была заперта. Снаружи два охранника. Внутри девять человек и тишина, такая, что слышно, как капает чай на камень. Дзин первым заметил, что

Утро «Дня Гласа» начиналось, как всегда, с плеска волн и дрожащей тишины. Еще предрассветный сумрак, но Примолин уже дышал в ожидании. Распевались все горожане независимо от пола и возраста. Голоса звучали низко и высоко, хрипло и звонко. Повсюду. Примолин пел. Отличались только тональности и тембры. Облик города менялся из-за алтарей, которые выносили из домов на пороги. Готовились. Старики подновляли резонаторы, дети повторяли свои первые хриплые, но нужные ноты. Не спеть, значит не быть. Вопрос стоял экзистенциально. Каллита держали в подземелье. Он молчал. Пели только стены, вместо него. Халесс, мастер маячных стержней, наложил заклинание тишины и закрыл люк. Он умолял его не смотреть наверх. «Притворяйся, что этого города нет. Не слушай песню и не думай о ней!» — говорил Халесс. но в этом году многое изменилось, к несчастью для Каллита. Пришел чужой ревизор. Его хитон украшала эмблема Изумрудного Тритона. Систему, порядок и списки он уважал в жизни больше всего. Ревизор вел людей