Рассказы от Дарьи

Дом стоял на краю посёлка, большой, двухэтажный, с резными наличниками и верандой, увитой диким виноградом. Мы прожили в нём с Серёжей почти пятнадцать лет, и я давно считала его своим. Хотя формально он принадлежал свекрови, Валентине Ивановне. Так, по крайней мере, я думала. Всё началось в тот день, когда свёкра увезли в больницу. Николай Петрович работал в огороде, и ему стало плохо. Инсульт, сказали врачи. Не тяжёлый, но требующий лечения и реабилитации. Его положили в областную больницу, и мы все, конечно, переживали. Все, кроме Валентины Ивановны. Она, конечно, тоже переживала, но как-то странно. Суетилась, бегала по дому, рылась в документах. Я тогда не придала этому значения. Мало ли, может, искала медицинские карты или страховой полис. Серёжа ездил к отцу каждый день. Я оставалась дома с детьми, нашими двойняшками Машей и Пашей, им было по двенадцать. Валентина Ивановна тоже оставалась, но к мужу не рвалась. Говорила, что у неё давление и ей тяжело ездить в город. Через неделю

Стук в дверь раздался рано утром, когда за окном ещё не рассвело как следует. Суббота, дети спали, на кухне стоял остывший чайник, а я сидела у окна с чашкой и смотрела на пустой двор. Привычка такая появилась, вставать рано и молча сидеть в тишине. Раньше в это время я готовила завтрак, суетилась у плиты, собирала мужу обед на работу. Теперь готовить не для кого. Витя ушёл из жизни четыре месяца назад. Внезапно, без предупреждения. Был человек, строил планы, собирался летом везти детей на море. И вдруг его не стало. Врачи сказали, сердце. Ему было всего сорок три года. Стук повторился, резкий, требовательный, будто кто-то бил в дверь кулаком. Я вздрогнула, накинула халат и пошла открывать, думая, что это соседка Тамара Ивановна за солью или за очередными новостями. Она любила заглядывать по утрам и рассказывать, кто из соседей что купил и кто с кем поругался. На пороге стояла Зинаида Павловна. Моя свекровь. Высокая, сухая женщина с поджатыми губами и вечно недовольным выражением лица.

Каждое утро начиналось одинаково. Будильник в шесть, завтрак на столе к половине седьмого, выглаженная рубашка на спинке стула. Геннадий уходил на работу молча, иногда бросая через плечо замечание про пересоленную кашу или недостаточно горячий кофе. А я оставалась в пустой квартире, где даже стены, казалось, смотрели на меня с упрёком. Меня зовут Зинаида. Мне сорок семь лет, и большую часть своей взрослой жизни я провела в тени человека, который считал себя центром вселенной. Нашей маленькой, душной вселенной, где мне отводилась роль обслуживающего персонала. Познакомились мы, когда мне было двадцать пять. Геннадий работал начальником отдела на заводе, носил костюм и галстук, ездил на служебной машине. По тем временам это казалось верхом успеха. Я же только закончила техникум, устроилась секретаршей и мечтала о красивой жизни. Он эту жизнь пообещал. Первые годы были терпимыми. Геннадий зарабатывал хорошо, мы купили кооперативную квартиру, родился сын Костя. Я ушла в декрет, потом как-т

Я поставила чайник и достала из буфета две чашки с васильками. Эти чашки мне подарила мама на новоселье, когда мы с мужем Колей въехали в эту квартиру. Сорок три года назад. Коля уже десять лет как переехал к своей новой семье, а чашки вот остались. И квартира осталась. И я в ней осталась. Звонок в дверь раздался ровно в два часа дня. Я знала, что это Андрюша с Леной. Сын предупредил, что заедут. Сказал, что нужно поговорить о чём-то важном. Я ещё тогда насторожилась, потому что обычно они так не говорят. Обычно звонят и спрашивают, как дела, как здоровье, нужно ли чего купить. А тут — «важный разговор». – Мама, привет! — Андрюша обнял меня в прихожей, и я почувствовала запах его одеколона. Дорогой, наверное. Лена всегда покупала ему дорогие вещи. – Здравствуйте, Галина Петровна, — Лена улыбнулась своей фирменной улыбкой, от которой у меня почему-то всегда холодело внутри. Невестка моя — женщина красивая, ничего не скажешь. Высокая, стройная, всегда одета с иголочки. Но вот глаза у неё

Ключи от сейфа лежали в конверте вместе с запиской. Папа оставил их у нотариуса, и мне передали конверт сразу после оглашения завещания. На листке было написано его почерком, немного неровным, но узнаваемым: «Дочка, открой, когда останешься одна. Это важно». Я сидела в его квартире, в той самой комнате, где провела всё детство. Здесь почти ничего не изменилось за последние двадцать лет. Те же обои в мелкий цветочек, тот же книжный шкаф с собраниями сочинений, тот же запах — смесь старых книг, табака и чего-то неуловимо родного. Мама уехала к себе сразу после поминок. Сказала, что ей нужно отдохнуть, что она устала. Я не стала её удерживать. Если честно, мне хотелось побыть одной. Сейф стоял в кладовке, за старым пальто и коробками с ёлочными игрушками. Я помнила его с детства, но никогда не знала, что внутри. Папа всегда говорил, что там документы, скучные бумажки, которые мне неинтересны. Я верила. Руки немного дрожали, когда я вставляла ключ в замочную скважину. Щелчок. Дверца открыл

Телефон лежал на кухонном столе, и экран светился входящим сообщением. Нина Васильевна протирала тарелки после обеда, когда заметила это свечение. Сын Костя вышел во двор покурить, невестка Лена возилась в ванной с какой-то маской для лица, а телефон лежал себе спокойненько и мигал. Нина Васильевна отложила полотенце. Она никогда не лазила по чужим вещам. За все свои шестьдесят три года она ни разу не открыла чужое письмо, не подслушала разговор, не заглянула в чей-то дневник. Она считала это ниже своего достоинства. Но тут что-то щёлкнуло у неё внутри, какая-то пружинка, которая копила напряжение много месяцев. Экран погас, потом снова вспыхнул. Пришло ещё одно сообщение. Нина Васильевна посмотрела в окно. Костя стоял у забора, разговаривал с соседом Михалычем. Судя по жестикуляции, обсуждали что-то важное, то ли политику, то ли футбол. Это надолго. Она взяла телефон. Руки слегка дрожали, и она сама себе удивилась. Чего она боялась? Что там увидит? Или, наоборот, что не увидит ничего

Людмила привыкла поправлять брошку на воротнике. Небольшая серебряная веточка с тремя листочками, подарок мамы на свадьбу. Брошка была старая, застёжка расшаталась, и Людмила машинально проверяла, на месте ли она, не потерялась ли. Раньше она делала это, когда волновалась. Потом стала делать почти всегда. Тридцать лет. Тридцать лет она носила эту брошку и тридцать лет молчала о том, что случилось на её свадьбе. Об этом знали только двое: она сама и свекровь Валентина Григорьевна. И обе они хранили эту тайну, каждая по своим причинам. Людмила молчала, потому что любила мужа. Потому что не хотела ставить его перед выбором между женой и матерью. Потому что надеялась, что всё изменится. Валентина Григорьевна молчала, потому что знала: если правда выплывет наружу, сын ей этого не простит. И вот уже тридцать лет они играли в эту игру. Свекровь приходила в гости, пила чай, улыбалась, а потом говорила что-нибудь такое, от чего у Людмилы сжималось сердце. Не грубость, нет. Валентина Григорьевна

Марина привыкла выравнивать салфетки на обеденном столе. Они лежали стопкой в деревянной салфетнице, и края их всегда топорщились в разные стороны, но она аккуратно поправляла каждую, пока стопка не становилась идеально ровной. Эта привычка появилась у неё давно, ещё в первые годы замужества, когда она обустраивала их общее гнездо и верила, что если в доме будет порядок, то и в жизни всё сложится как надо. Двадцать три года. Двадцать три года она выравнивала эти салфетки, протирала пыль с полок, готовила обеды и ужины, стирала рубашки и гладила брюки. Двадцать три года она строила этот дом, эту жизнь, это неуловимое нечто, что принято называть семейным счастьем. Андрей работал допоздна. Он всегда работал допоздна, и Марина давно привыкла ужинать одна, оставляя мужу накрытую тарелку в микроволновке. Она не обижалась, нет. Работа есть работа, особенно когда тебе пятьдесят четыре года и ты начальник отдела на крупном производстве. В тот вечер она легла раньше обычного. Читала книгу, ждала

Тамара встала рано, как всегда. В пять утра, когда город ещё спал, она уже стояла у плиты, помешивая кастрюлю с борщом. Запах свеклы и томатов, привычный, как дыхание, заполнил кухню. Сегодня был её юбилей — пятьдесят пять лет. И впервые за тридцать лет брака она решила не готовить праздничный стол для всей семьи мужа. Только для себя. Она нарезала огурцы тонкими ломтиками, посолила, поперчила. Руки двигались автоматически, но в душе уже чувствовалось то, чего никогда не было раньше: лёгкое волнение, почти страх. Как будто она собиралась на подвиг. Когда-то, много лет назад, Сергей говорил: «Тамара, ты готовишь лучше всех на свете». Теперь он редко замечал её усилия. А если и замечал, то обычно начинал: «Опять пересолила?» или «Почему картошка такая разваристая?». Но она терпела. Терпела, потому что считала: раз он работает, обеспечивает семью, то и кухня — её обязанность. Дочь Аня, живущая в соседнем городе, звонила накануне: «Мам, приезжай к нам на выходные. У меня гости, племянники