Твоя жизнь...

— Квартиру перепишешь Артёму и машину ему отдашь, — произнесла мать, так сильно сжимая в ладонях чашку с остывшим чаем, что побелели пальцы. Слова повисли в воздухе, будто тяжёлый дым. На кухне стало душно, хотя форточка была настежь открыта и ветер колыхал занавеску. Но ни одного глотка свежести я не чувствовал. Я сидел напротив, вглядывался в её лицо — родное и вдруг совсем чужое. — Что? — переспросил я, хотя каждое слово услышал отчётливо. — Алексей, не делай вид, — она резко поставила чашку на стол. — Ты понял всё правильно. Квартира, что досталась тебе от деда Виктора, должна перейти к Артёму. И машину тоже ему отдай. Он куда больше нуждается. Кровь ударила в лицо, сердце застучало в горле. — Мам, ты серьёзно? Это дед так решил. Он мне её оставил. — У брата семья, двое детей, а он без работы, — холодно отрезала Надежда Ивановна. — А у тебя что? Ни жены, ни детей. Живёшь один, как затворник. Машина стоит без дела, квартиру сдаёшь. Тебе деньги дороже брата? Внутри всё закипело. Пер

Вечером я стояла у окна и смотрела, как мартовский снег, серый и рыхлый, тает прямо на глазах. Во дворе текли потоки, будто сама зима сдавала свои позиции. В руке я держала список дел, в голове вертелись сотни мыслей. Через два дня в наш дом должны были приехать родители жениха нашей Ани — будущие сваты. — Ты опять всё переписываешь? — из-за спины донёсся голос Виктора, моего мужа. — Галя, ты в третий раз за неделю составляешь список. Они же не комиссия, а обычные люди. Я обернулась. Виктор сидел в кресле, раскрыв газету, и смотрел на меня поверх очков с привычной иронией. — Обычные люди? — я покачала головой. — Это родители будущего мужа нашей единственной дочери! Ты понимаешь, какое это событие? — Понимаю, — протянул он, складывая газету. — Но у тебя, по-моему, масштаб бедствия сильно преувеличен. Ты дом драишь третий день подряд. Даже шторы постирала, хотя они висели всего месяц. Я вздохнула. Он, как всегда, ничего не понимает. Для него всё просто: пришли гости — посидели, ушли. А

— Этими помоями только свиней кормить! — голос Ольги Васильевны разрезал тишину кухни, словно ножом по стеклу. Я вздрогнула. Горячая форма с мясом дрожала в моих руках, и на секунду мне показалось, что я уроню её прямо на пол. Дыхание сбилось, горло перехватило, будто кто-то затянул на шее невидимую петлю. — Что вы сказали? — слова сорвались тихо, почти шёпотом. Даже я сама удивилась, насколько слабым прозвучал мой голос. — Что слышала, — отрезала она, поджав губы и презрительно глядя на моё «произведение». — Я своего сына травить не позволю. Твоей бурдой пусть собаки давятся. Я машинально поставила форму на стол. Пахло жареным чесноком и зеленью, но теперь этот запах отдавал чем-то чужим и враждебным. В этот момент по лестнице загрохотали тяжёлые шаги. Андрей возвращался с работы и, как обычно, первым делом направился на кухню. — Что у вас тут опять? — он появился на пороге: высокий, уставший, с растрёпанными волосами и глазами, в которых читалась вечная усталость. — Что, что, — моме

Я стоял в дверном проёме и наблюдал, как чужие руки хозяйничают в моём доме. Чемоданы с грохотом летели на белоснежное покрывало кровати — моё покрывало, которое ещё вчера вечером аккуратно отгладила Марина, моя помощница. Наволочки, только что выглаженные, смялись под тяжестью дорожных сумок. Я открыл было рот, но слова застряли в горле. Комок раздражения и обиды мешал дышать. — Ну что, братишка! — Игорь, мой двоюродный брат, которого я не видел лет пять, хлопнул меня по плечу так, что я едва не покачнулся. — Да ты тут как барин устроился! А вид какой! Море прямо с балкона видно! Он говорил с восторгом, но в его голосе слышалось что-то неприятное — будто он уже решил, что всё это можно использовать для себя. Его жена, Марина, широко распахнула балконные двери и вдохнула морской воздух так жадно, словно хотела присвоить его вместе с закатами и горизонтом. Их сын Саша, подросток лет пятнадцати, даже не удосужился поздороваться — плюхнулся в кресло и сразу уткнулся в телефон. — Вы бы хо

Опять кто-то копался в моей сумке. Ничего вроде бы не пропало — кошелёк лежал на месте, ключи тоже, но всё внутри было переставлено. Косметичка оказалась на самом дне, хотя я точно помню, что бросила её сверху, когда вчера возвращалась с работы. Кошелёк был приоткрыт, а внутри — аккуратно разложенные по порядку чеки. Не просто сложенные — нет, кто-то явно выстроил их по датам, будто составлял финансовый отчёт за мою жизнь. Я замерла на несколько секунд, потом закрыла глаза и медленно досчитала до десяти. Нужно было унять дрожь в руках. Вдох — выдох. Иначе я просто сорвусь прямо сейчас. — Ольга! Ольгочка! — раздался из кухни слишком бодрый для восьми утра голос Лидии Петровны. — Иди завтракать! Я оладушки приготовила! Я машинально поправила волосы перед зеркалом в прихожей. Мне тридцать два года, я взрослый человек, женщина с хорошей работой, ответственная, самостоятельная. Но каждое утро, слыша этот голос, я чувствовала себя школьницей, которую застукали за двойкой по алгебре. В собст

Я помню тот день так ясно, словно он случился не два года назад, а всего лишь вчера. Солнечный мартовский свет разливался по кухне, мягко скользил по скатерти с мелкими васильками, падал на старенький сервант, на посуду, выстроенную мною в идеальном порядке. В тот день я проснулась еще затемно, сердце билось тревожно, будто предчувствовало грядущую бурю. Это должен был быть особенный праздник — восьмое марта. Но не просто женский день: мой сын Денис впервые приводил в наш дом невесту Катю вместе с её родителями. Настоящее сватовство, первая встреча семей за одним столом. Я понимала — от того, как пройдет этот день, многое будет зависеть. Я старалась изо всех сил. С шести утра хлопотала у плиты. На столе уже красовалась моя гордость — фаршированная утка с яблоками. Я готовила её только по большим поводам, и каждый раз блюдо выходило удачным. Даже соседка Нина Павловна, дотошная до мелочей, называла мою утку «царской». Кроме утки были и салаты — пять разных видов. Две тарелки с закуска