Всему есть предел | Рассказы

Майонез в салате «Оливье» наверняка скис бы мгновенно, если бы мог слышать интонацию, с которой Света произнесла эту фразу. Воздух за семейным столом сгустился, став плотным и липким, как плохо размешанное тесто. — С такой фигурой ты никому не нужна, — съязвила золовка, демонстративно отодвигая от себя тарелку с нарезкой и впиваясь взглядом в мой кусочек пирога. — Игорю, конечно, памятник надо

Бордовая жижа, которая несколько минут назад была моим борщом, стекала по белоснелоному фасаду кухонного гарнитура. Капала на дорогой ламинат. Впитывалась в стыки. Свекла, капуста, мясо — это выглядело как место преступления. Так и было. Убийство моего самоуважения. Третий месяц. — Помои! — рявкнула Галина Петровна, швырнув пустую кастрюлю в мойку. Металл грохнул о камень так, что заложило уши. — Я сказала: в моем доме свиней не кормят. Твой борщ собака жрать не станет. Я молчала. Сжимала кулаки, ногти впивались в ладони. Боль отрезвляла. Она смотрела на меня с улыбкой, в которой читалось абсолютное превосходство. Власть. Безнаказанность. — Что молчишь, Леночка? — елейно протянула она, вытирая руки о мое полотенце. — Сказать нечего? То-то же. Потому что в моем доме ты — никто. Пустое место. Приживалка. Она не знала одного. Сегодня «никто» приготовила ей блюдо, которое подают холодным. И это был не борщ. *** Всё началось три месяца назад. В дождливый ноябрьский вторник. Мы с Оле

Домашний ужин подходил к концу, муж отодвинул от себя пустую тарелку. В ту секунду я ещё не знала, что этот жест «от себя» разделит мою жизнь на «до» и «после», но холод, пробежавший по спине, был настоящим. Олег сидел напротив, аккуратно вытирая губы салфеткой. Его лицо, такое родное за семь лет брака, вдруг стало чужим. Словно маска из воска. — Лен, я ухожу, — сказал он буднично, будто сообщал, что закончился хлеб. — И, чтобы не было истерик: я ухожу к женщине, которая мне соответствует. Я замерла. Суп в тарелке остывал, превращаясь в жирную, неприятную лужицу. — Соответствует? — переспросила я, чувствуя, как голос садится. — В каком смысле? Олег откинулся на спинку стула. В его взгляде читалось превосходство, смешанное с брезгливостью. — Во всех, Лена. Во всех. Карина — женщина другого полета. Она не считает копейки до зарплаты, как ты. Она не носит пальто три сезона подряд. Она — финансовый директор крупного холдинга. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Прости за прямо

Звук застегивающейся молнии на чемодане прозвучал слишком громко в тишине спальни. Звук резкий. Окончательный. Я сидела на краю нашей огромной кровати, сжимая в руках край одеяла. Андрей стоял у шкафа, методично укладывая рубашки. Он делал это с пугающим спокойствием, словно собирался в очередную командировку, а не разрушал десять лет нашей жизни. — Ты всё слышала, Алина, — бросил он через плечо, не удосужившись даже взглянуть на меня. — Я не собираюсь тратить остаток жизни впустую. Мужчине нужны наследники. Это биология. Ничего личного. Ничего личного. Десять лет брака. Сотни попыток. Тысячи слёз. И теперь — «биология». — Мы могли бы попробовать ЭКО еще раз, — мой голос дрогнул, но я заставила себя договорить. — Врач сказал, что шансы есть. Андрей резко захлопнул чемодан. Он повернулся, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего. Не злость. Не ненависть. Равнодушие. Холодное, ледяное равнодушие человека, который уже всё решил и мысленно живет в другом месте. — Хватит

— Вон отсюда. И хлам свой забери. Чтобы духу твоего здесь не было через десять минут. Чемодан с глухим стуком приземлился в грязь у моих ног. Я стояла под проливным дождем, глядя, как тяжелая дубовая дверь — та самая, которую папа заказывал у итальянских мастеров, — захлопывается перед моим носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Финальный. Бесповоротный. В окне второго этажа, там, где раньше был папин кабинет, мелькнул силуэт Регины. Она даже не скрывала торжества, держа в одной руке бокал с мартини, а другой поправляя шелковую штору. Ей было сорок, она была красива той хищной, глянцевой красотой, которая пугает больше, чем привлекает, и она только что выиграла войну. По крайней мере, она так думала. Я посмотрела на свой старый чемодан, мокнущий в луже. В нем была вся моя жизнь: пара свитеров, ноутбук и фотография, где мы с папой смеемся на рыбалке. Смеемся так, как больше никогда не будем. — Ну что, принцесса, карета подана? — крикнул охранник из будки, ухмыляясь. Он всегда

— Шампанское сегодня горчит, или это просто привкус твоих слов? — я крутила ножку бокала, глядя сквозь золотистые пузырьки на человека, которого любила десять лет. Кирилл поправил манжеты своего нового пиджака. Бриони. Купил вчера, с первой представительской карты. Он даже не смотрел мне в глаза, его взгляд блуждал по залу ресторана, словно он уже искал кого-то более подходящего для его нового статуса. — Лера, давай без драм. Ты же умная женщина. Ну, была когда-то, — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на трещину на льду. — Я теперь региональный директор холдинга. Это другой уровень. Другие люди. Другие требования к спутнице. — Требования? — тихо переспросила я. — Я думала, мы семья. — Семья — это когда двое гребут в одной лодке. А ты... ты якорь, Лера. Ты застряла в своем фрилансе, в этих дешевых свитерах и борщах. Мне нужна витрина. Женщина-статус. Я подам на развод, ты мне больше не ровня. Квартиру я оставлю тебе, так и быть. В ипотеке, правда, еще пять лет платить, но ты

Елена со всей силы швырнула телефон на диван, словно он был ядовитой змеей, только что ужалившей её в самое сердце. — Надеюсь, тебе там так же хорошо, как и мне здесь одной! — выкрикнула она в пустоту квартиры, повторив только что написанную фразу, и её голос, дрожащий от истерики, эхом отлетел от холодных стен. Фраза была отправлена. Сообщение улетело в цифровую бездну, туда, где уже третий месяц пропадал её муж, Максим. Статус «Доставлено» вспыхнул мгновенно, как приговор. Елена стояла посреди гостиной, обхватив себя руками, и чувствовала, как внутри разрастается черная дыра. Она ждала. Ждала, что сейчас экран загорится, что он позвонит, начнет оправдываться, кричать, врать — что угодно, лишь бы не эта звенящая, мертвая тишина. Но телефон молчал. Он лежал на обивке дивана темным прямоугольником, равнодушный к тому, что жизнь его владелицы только что полетела под откос. Всё началось еще в октябре. Сначала это были безобидные поездки на пару дней. «Лен, надо в филиал смотаться, там а

Ключ уперся в металл и не повернулся. Артем нахмурился, дернул плечом и попробовал снова. Ничего. Личинка замка была другой. Новенькой, блестящей, пахнущей заводской смазкой, а не привычной ржавчиной, которую он знал с детства. В груди кольнуло — коротко, остро, как от удара прикладом. Он отступил на шаг, глянул на номер квартиры. Сорок восемь. Все верно. Третий этаж, облупившаяся краска на перилах, знакомая надпись маркером на стене, которую они с пацанами сделали еще в девятом классе. Дом его. Дверь — чужая. Артем нажал на звонок. Мелодия за дверью тоже изменилась. Вместо привычной трели раздалось модное электронное «дин-дон». Шаги. Шелчок. Дверь приоткрылась, но не нараспашку, а на длину цепочки. В щели показалось заспанное лицо мужчины лет сорока в майке-алкоголичке. — Тебе чего, солдат? — Мне бы домой, — голос Артема прозвучал хрипло. Год в казарме научил его говорить громко, но сейчас связки свело спазмом. — Это квартира Логиновых. Я Артем. Сын. Мужик почесал небритую щеку, с

Бархатный конверт лежал на белоснежной скатерти, словно капля свернувшейся крови. Темно-бордовый, с золотым тиснением. Он выглядел дорого. Пошло дорого. Так выглядят вещи, призванные скрыть дешевизну намерений. В элитном ресторане «Палаццо» играла тихая музыка, звенел хрусталь, пахло трюфельным маслом и лицемерием. Тамара Ильинична медленно перевела взгляд с конверта на лица сидящих напротив. Восемьдесят лет жизни научили её читать людей лучше, чем книги. Перед ней сидели не просто родственники. Перед ней сидели хищники, уверенные, что жертва уже обескровлена. — Ну же, бабуля, открывай! — Кирилл, её старший внук, нервно теребил узел модного галстука. Его улыбка была широкой, но глаза оставались холодными, как у мертвой рыбы. — Ты не поверишь, что мы нашли. Это бомба. — Да, ба, это полный эксклюзив, — поддакнула Алина, младшая. Она сидела, уткнувшись в телефон, но сейчас подняла взгляд. В её глазах читался расчет калькулятора. — Мы выбили для тебя лучшее место. Очередь туда на годы

Звук разрываемой плотной бумаги в тишине поминального зала прозвучал как выстрел. Даже громче. Он перекрыл звон вилок о фарфор, сдержанный шепот тетушек и шум дождя за окном. Кирилл, старший, любимый, «золотой» сын, стоял во главе стола. В его руках дрожал конверт из крафтовой бумаги, а на лице блуждала торжествующая, почти хищная улыбка, которую он безуспешно пытался замаскировать под скорбь. Алексей сидел напротив. Он не ел, не пил, лишь крутил в пальцах ножку рюмки с водкой, которую так и не пригубил. Он смотрел на брата и видел не родственника, а коллектора, пришедшего выбивать долг, которого не существовало. — Друзья, родные, — голос Кирилла был густым, бархатным, отработанным годами презентаций и продаж воздуха. — Отец перед смертью передал мне это. Он хотел, чтобы мы не ждали полгода. Чтобы все было честно и сразу. Мать, сидевшая по правую руку от Кирилла, промокнула сухие глаза платком и кивнула. Она знала. Конечно, она знала. Предательство всегда больнее всего, когда оно мо