Мистические Истории

В одном королевстве, за семью лесами и тремя реками без мостов, жил бедный пахарь по имени Хартман. Умерла у него жена, оставив трёх дочерей: старшую — Маргрет, среднюю — Хильду, и младшую — Лизбет. Девушки росли в нужде, но с разным сердцем: Маргрет — скупая и гордая, Хильда — хитрая и ленивая, а Лизбет — тихая, добрая, и умела слушать, даже когда все молчали. Когда Хартман умер (а умер он от горя и простуды — лёг спать на мокрое сено после дождя), осталось детям только одно наследство — старая, тощая, чёрная корова по имени Вечерняя Звезда. Глаза у неё были жёлтые, как смола, а на лбу — белое пятно в форме полумесяца. Корова молока почти не давала, но каждое утро мычала странно — не «му-у», а «м-м-м… прав-да». Соседи смеялись: — Продай корову, девчонки, хоть на суп! Но Лизбет просила сестёр потерпеть: — Она что-то ждёт… Я чувствую. Однажды зимой, когда в избе не было ни крошки, ни щепки дров, Маргрет сказала: — Завтра пойду в город, продам корову. Хватит кормить эту чёрную ведьму. Ут

Глава 1. Хрустальные складки вероятности Хронотранспортёр не гудел. Он звучал — низким, вибрационным тоном, заставлявшим дрожать костный мозг и вспоминать о фундаментальных вибрациях струн мироздания. Это был не звук машины, а голос самой материи, в которой вырезали клином парадокса дверь. Антон чувствовал это каждой клеткой, уже лишённой привычного времени. Капсула была лишена иллюминаторов. Зачем они, если смотреть предстояло не в пространство, а в иную плоскость бытия? На табло перед ним ползли не координаты, а графы вероятностных коэффициентов, кривые исторического напряжения, прецессионные карты причинно-следственных связей. Он не был пилотом. Он был Наблюдателем. Седьмой по счёту, прошедший психофизическую подготовку в гипербарических сандалях Шрёдингера, где тебя годами учили быть и не быть, видеть и не взаимодействовать. Его задачей был 1147 год. Киевское княжество. Точка «Рассвет». Не событие из учебников, а момент, похожий на хрустальную призму, через которую преломились три

Глава 1. Бездыханный участок Документ пришел в пятницу. Обычный лист А4, штамп участковой поликлиники №7. «Явиться для прохождения процедуры усиленной диспансеризации. Каб. 314. 18:30. При себе: паспорт, полис, сменная обувь». Сергей Малышев смял бумагу, выбросил. Диспансеризацию он проходил полгода назад. Ошибка в базе. Дело привычное. В понедельник пришла смс. Тот же текст. Сергей стер. Во вторник вечером раздался звонок. Голос был плоским, без пола и возраста, будто составлен из кусков других голосов. — Сергей Викторович, вы не явились. Процедура обязательна. — Какая еще процедура? Я всё прошел. — Диспансеризация усиленная. Кабинет 314. Завтра. 18:30. При себе: паспорт, полис, сменная обувь. Щелчок. Сергей почувствовал холодок под лопатками. Не от угрозы — от тона. В том голосе не было ни угрозы, ни нетерпения. Только констатация. Как прогноз погоды: «Завтра дождь». Он пришел. Не из страха, из раздражения. Хотел найти дурака-регистратора и всё выяснить. Поликлиника после семи была п

Безмолвный ловец На краю села, где дорога, устав от пыли и тягот, ныряла в холодные объятия ивы и там растворялась, стояла его изба. Не кривая, нет, а какая-то присевшая на корточки, вросшая в землю по самые окна-глазницы. А вокруг — царство воды и тумана. Старица, забытое русло реки, стало омутом глубоким и неподвижным, как зеркало, в котором утонуло небо. Его звали просто — Дед. Или Ловец. Он и ловил. Каждый день, от рассвета, когда туман над водой был похож на пар от молока, до сумерек, окрашивавших воду в цвет старой меди, он сидел на своем плешивом берегу. Удочки его были не удочки, а тонкие тростниковые прутья, лески — волос из конского хвоста, крючки — согнутые иголки. Он не рыбачил. Он ловил. Он ловил тишину. Она стекала с неба, сочилась из влажной коры ив, поднималась пузырями со дна старицы. Он садился, закидывал свою снасть без наживки в гладь воды и ждал. Рука на удилище была его единственной нитью с миром. Через нее он слышал, как скребутся раки по корягам, как шелестит

Дежурство в царстве мёртвых Морг, если вдуматься, идеальное место для женщины, у которой вечно нет времени прибраться дома. Тишина, покой, и никто не выскакивает из-за угла с криком «Бабушка, жрать давай!». По крайней мере, так я себе это представляла, когда устраивалась сюда санитаркой. Звали меня, к слову, Валентиной Степановной, а в узких кругах (вроде участкового терапевта и соседки по лестничной клетке) — просто Бабой Валей. С высшим гуманитарным, между прочим. Но философия, как выяснилось, хуже кормит, чем дежурство среди тех, кто про еду окончательно забыл. Рабочий день мой начинался не с кофе. С кофе у нас здесь не заводились. Начинался он с ритуального диалога с Павлом Игнатьевичем, патологоанатомом и главным здесь царём, богом и воинским начальником. — Валентина Степановна, — говорил он, не отрываясь от микроскопа, похожего на айсберг. — У нас в пятнадцатом ящике новосёл. Мужчина, лет пятидесяти. Ожирение, цирроз и внезапное откровение с четвёртого этажа. Приведите в божески

Глава первая: Счётчик Счётчик мигал красным, назойливый, как больной зуб. Восемьсот сорок третий километр. Александр Игнатьевич, Саныч для всех на трассе, сжал баранку так, что костяшки побелели. Не от усталости. От этого проклятого мигания. — Опять, — прохрипел он. Его «Вольво», седая махина с расчёсками на боках от гравия, была больше чем машиной. Она была домом, крепостью, скорлупой. И вот в этой скорлупе что-то треснуло. Счётчик пробега. Он показывал на триста километров меньше, чем должен был. Не сломался, нет. Он просто… отматывался назад. Каждую ночь, ровно в три ноль-ноль по бортовым часам. Саныч проверял всё: датчики, проводку, даже снимал панель. Чисто. А красные цифры упрямо ползли в обратную сторону. 843… 842… 841… Он наблюдал за этим вчера, в ледяном ужасе, заломив голову к щитку, пока в тёмном салоне отражалось его собственное, посеревшее лицо. Первым «звоночком» было радио. За пятьдесят километров до Минска эфир захрипел и выдал обрывок старой, давно забытой песни: «…и

Пожиратель времени В глухой лесной стороне, где тропы зарастали за сезон, а в колодцах пахло медной рудой, стоял дом Годоеда. Так его звали не из страха, а из уважения, ибо имя настоящее он потерял давно, отдав в уплату за первую свою сделку. Дом был старый, из кондовой сосны, но не гнил. Он просто стоял, будто вросший в землю, и время обтекало его, как вода камень. Внутри пахло сухими травами, воском и чем-то неуловимо горьким — как пыль с крыльев ночных бабочек. Ко мне он вышел сам, услышав, верно, скрип моих подмёток за версту. Высокий, сухопарый, в посконной рубахе, лицо — как старый пергамент, испещрённый морщинами, но глаза… глаза были молодые, яркие, бездонно-печальные. В них плавало столько воспоминаний, что дух захватывало. — Нести нечего, — сказал он тихо, и голос его звучал так, будто доносился из глубокого колодца. — Всю поклажу, что везёшь, ты оставил на развилке у сухого дуба. Осталось только то, зачем пришёл. Говори. Я поклонился, сунув руку за пазуху, где лежал склянны

Кость на память Дождь в Перекличье не шёл. Он висел в воздухе — холодной, колючей мукой, забивающейся под одежду и в поры дерева. Им дышали. Им пропитывались. Город стоял на болотах, и сырость была его второй кожей, первым запахом и последним приввкусом. В такую погоду к Свистку пришли двое. Несли в рогожном пологе что-то тяжёлое, обвисшее. Следы за ними тянулись не грязевые, а бурые. Свисток, он же Степан-кость, жил в лачужке на краю Трясинного ряда. Не врач, не цирюльник. Костоправ. Но особый. Тот, кто умел договариваться не только со сломанной костью, но и с памятью, что в ней застряла, как осколок. Он открыл дверь, не дожидаясь стука. Взглянул на полог, потом на лица — серые, с впалыми глазами. — Неси, — буркнул. Внесли. Развернули на грязном полу. Мужчина, лет сорока. Лицо — восковое. Грудь едва дышала. А левая нога... Она была не сломана. Она была чужая. От колена вниз — тёмная, почти чёрная, сухая, будто столетняя ветла. Пальцы скрючены в корявые сучки. Пахло от неё не болезнью

Легенда о Молёбкинской аномальной зоне (Переславский район, Ярославская область) Давным-давно, ещё до того, как здесь появилось село Молёбка, на этом месте было глухое болото — мрачное, топкое, обходили его стороной даже лесники. Говорили, что в болоте тонули не только люди, но и звуки: крик, выстрел, звон колокольчика — всё глохло, будто болото само проглатывало мир. А по ночам над топью вспыхивали огни, будто кто-то зажигал костры на воде. Но костров никто не находил — только горячий пар и странный запах озона. В 1960-х годах, когда в округе начали прокладывать дороги и колхозники осушили часть болот, начали происходить странности. Сначала один тракторист поклялся, что видел, как над лугом завис шар, пульсирующий, как сердце, а потом исчез, оставив за собой след из тающего света. Потом рыбаки рассказывали, что по берегу озера ходили «болотные люди» — высокие, безликие, с длинными пальцами и светящимися глазами. Они не нападали, но смотрели. Стояли часами, не моргая, будто изучали на

История первая, предновогоднея.. Снег падал беззвучно, словно сама зима замерла в ожидании. Город уже засыпал под тёплым светом ёлок и гирлянд, а на часах было без двадцати двенадцать. Люди спешили домой — кто с подарками, кто с бутылкой шампанского, кто просто с надеждой, что наступающий год станет лучше. Алёна стояла у окна своей старой квартиры на окраине. Она не верила в чудеса — особенно после всего, что случилось за последние месяцы. Но всё же зажгла на подоконнике свечу: не из веры, а по привычке. Так делала бабушка. «В новогоднюю ночь, — говорила она, — мир на миг открывает дверь в другое измерение. Тот, кто сумеет заметить — получит ответ на самый сокровенный вопрос». Звон боя курантов донёсся из телевизора в соседней комнате. Алёна закрыла глаза, считая секунды. Пять… четыре… три… Вдруг свеча на подоконнике погасла сама собой, хотя ни малейшего сквозняка не было. А в стекле отразилось не её лицо — а чья-то рука, протянутая ей навстречу. Она вздрогнула, но не отпрянула. В этом