На изломе чувств | Рассказы и истории

— Далеко мне до Белого Кота! — громко, почти с обидой в голосе сказала Лиза, вталкивая прохудившийся чемодан в прихожую. Я, кажется, замерла с тряпкой в руке, ощущая, как пары нашатыря щекочут нос, а мысль проскакивает одна: разве сегодня что-то загадывала на звёзды? Перед глазами — Лиза, моя племянница, чуть растрёпанная, будто весь город прошла пешком. Обнимает свой потертый рюкзак, а рядом на полу — корзина с котом; сверху из прорези высовывается круглая морда, как из школьной дырки для яблок. — Привет, тётя Таня… — виновато, упрямо, но не растерянно. — Можно я у тебя… поживу… немножко? Она оглядывает коридор: обои с гусиными перьями, коврик — ему сто лет, аккуратные башмачки (мои, конечно; память о той, прежней жизни). Уже догадываюсь, что “немножко” — штука растяжимая. — А что… за чемоданы? — сказать спокойно не получается, голос предательски дрожит, взгляд ищет поддержки на Барсике — бессмысленно. — Всё моё — важно отвечает Лиза, будто ждёт, что я буду проверять: что там, в этих

— Да вы не волнуйтесь, Мария Николаевна, всё будет отлично, — с этой фразы началась наша новая, совсем другая жизнь. Вот уж не думала, что эти слова — шутливая реплика Андрея на пороге — спустя год будут звучать как ироничное предостережение. Честно говоря, если бы кто-то заранее сказал мне, что зять поселится у нас "ненадолго", а потом прочно пустит корни — я бы только рукой махнула: у меня своей жизни хватит! Но Света так просила… А у меня и сердце не каменное. Первое утро их переезда было особенным. В квартире — настоящее шевеление: запах кофе (я варю только в турке!), чей-то новый парфюм вперемежку с духами "Красная Москва", сквозняк, хлопающие двери, Света, бегущая из ванной с полотенцем на голове… — Мам, где у тебя полотенца? — Звонкий голос дочери будто возвращает меня в прошлое — к моменту, когда она только закончила школу, такая же смешная и неуклюжая, вся в хлопотах и заботах. — Там же, в шкафу! Андрюш, помоги Свете, на верхней полке, — откликаюсь я, и с опаской выглядываю из

— Ну что, мама, ещё одну неделю поживёшь на даче, а мы пока здесь… Ладно? Андрей стоял в дверях её уютной, если не сказать до обидного маленькой, кухни. Нервно вертел связку ключей на пальце, будто это был пропуск в новую, лучшую жизнь, откуда её — пожилую мать — пора бы уже потихоньку выдворить. Просто и не обидно. Вера Павловна, которая только что пришла с дороги, даже не успела поставить чайник. Попала домой, наконец — а тут уже сын, как снег в апреле, обрушивает: “Ты ещё поживи на даче”. Словно кто-то в грудь толкнул — не сильно, но очень уж обидно. Она почти не расслышала конца его фразы: слова остались висеть в кухонном воздухе, полном запаха осенних яблок и чуть выдохшихся духов “Ландыш”, которые она ещё иногда таскала из дамской сумки. Ведь хотела, ну так хотела тихого вечера — со своими чашками, с пледом, с батареями, которые теплеют уже где-то под паркетом. Свои стены — они же греют лучше любой дачи. — Андрей… ну… я же только приехала, — слова цеплялись друг за друга, как бу

— Ну что, давайте, — выдохнула я, собирая осколки голоса в кулак. — Мама, Евгений. Нам нужно это решить. Мама молчала. Она и раньше так делала — не вмешивалась: «Вы, дети, сами разберитесь». Но сейчас её плечи были сутулее, чем обычно, и в глазах резал страх, такой беззащитный, почти детский. Евгений опоздал минут на двадцать. Ворвался стихийно, на ходу снимая шарф, сбрасывая перчатки, как будто торопился не на семейный совет, а на чёрт знает какую встречу. — Здрасьте, — буркнул он, не глядя на меня, и тут же распорол тишину злым: — Долго мне тут? Долго... Я знала, что будет непросто. Но всё равно — эта нотка раздражённой спешки, будто он пришёл только ради галочки, задела сильнее, чем руки от горячей плиты. Говорить хотелось совсем не о деньгах, а начать с простого: — Женя, как у тебя дела? Но задалась другой задачей: себя защитить. — Не знаю, как долго, — я выдохнула слишком громко, уже с трудом прижимая дрожь к губам. — Пока не договоримся. Он сел напротив, зацепился взглядом за мам

— Мама! — доносится голос Инны опять. Громкий, врывающийся в спальню, словно шторм в ветхое окно. Людмила потёрла переносицу, поправила очки. Не идти нельзя — они сами её не оставят. Времени на “собраться с мыслями” не хватило: через минуту раздался хлопок двери и по коридору протащился запах кофе. — Ну, вот и началось, — вздохнула она, вставая. На кухне было тепло от плиты, пахло пережаренным хлебом, почему-то мятой зубной пастой и тревогой. Инна стояла у окна, в руках чашка — чай с лимоном. У неё всегда так: когда волнуется, насыпает больше сахару, а потом не пьёт. Елена сидела за столом боком, обнимая локти — тонкая, бледная, с взлохмаченными волосами. В воздухе — густая напряжённость, как летом перед грозой. — Мама, ты сама скажи! — Инна повернулась так резко, что локтем чуть не сбила сахарницу. — Ну сколько можно?! Я к тебе приезжаю — и не могу даже спокойно с тобой поговорить. А Лена тут обжилась — и нигде ничего искать не хочет! Людмила молчит. Говорить очень трудно, тяжёлый узе

Утром по квартире скользит солнце, тихо ступает по старому паркету, зажигает блики на шафранах обоев, осторожно заглядывает в кухню, где я уже давно на ногах. Кофе ещё не закипел, но чайник шипит — привычная музыка утра. Окно приоткрыто, хотя ещё чуть прохладно. Всё равно — эта весенняя свежесть бодрит лучше любого душа. Я уже семь лет одна в этой квартире. Такая непривычная пустота поначалу была, что казалось: стены сжимаются, как ладони. Наши семейные годы, детский смех Ирины, разговоры с мужем за кухонным столом — всё растворилось, осталось только эхо. Сейчас привыкла. Стараюсь не показывать слабость дочери: сама и гвоздь забью, и смеситель поменяю. Иногда прихожу вечером и слушаю, как дом дышит — то заскрипит под ногами, то щёлкнет труба. Пытаюсь убедить себя: значит, живём, движемся. Утро это было обычным, занятым — проветрила комнаты, полила цветы, заварила любимый чёрный чай с облепихой, пересчитала мелочь до зарплаты. Я даже шаркаю тапками громко — хоть какой-то разговор, если

Осень в этом году завязалась на удивление крепко и прочно — мокрые листья под окнами, хмурое небо, будто кто — то суровой рукой провёл по стеклу, размывая все тёплые краски. Ольга стояла у зеркала в прихожей и то поправляла косынку, то вместо неё — воротник кофты, сама не зная, зачем: встречать сына и его жену она, конечно, ждала, но ожидание это было нервное, густое, как некрепкая манная каша, с которой у неё всю жизнь не складывались отношения. Дверь хлопнула на лестнице, послышались голоса. Смешок Марины — молодой, дребезжащий, искристый как иголки зимней ёлки. Павел, как всегда, спокойный — поздоровался громко, чтобы заранее снять напряжение: — Мам, мы пришли! Не пугайся — я аж две сумки волоку! Ольга, не сознавая, что делает, неслышно провела рукой по полке с обувью. Всё на месте. Всё — по-прежнему. Она открыла дверь, стараясь улыбнуться не слишком натянуто. — Здравствуйте, Ольга Дмитриевна, — Марина стала в проёме, тяжело дыша, но с независимым видом. Её чёлка растрепалась под ка

Иногда жизнь меняет цвет — не сразу, а постепенно, будто на рассвете, когда сначала возникает легкая синева, а потом вдруг — золотой свет и всё не так, как раньше. Вот и у меня всё началось с мелочей. Просыпаюсь утром — Алексей уже одет, даже кофе не дождался. Обычно всегда вместе, за столом обсуждаем планы на день, новости, а тут — хлопнула дверь и только запах его одеколона в коридоре повис. — Ты чего сегодня так рано? — Работа. Завал полный, сам знаешь. Я улыбаюсь, но в душе — тревога. Та самая, будто иголку воткнули под ноготь. Мне 54, Алексею 56. Вроде бы привычная, добрая жизнь, ни ссор, ни громких слов. Но с недавних пор — что-то глухо щёлкнуло: он стал ироничнее, раздражённее, а вечером почти не смотрит в глаза. Вместо этого часами «на планёрках». Друзья шутят: — Твои пироги, Ольга, лучше любых ресторанов! А он бросает: — Да кому сейчас нужны пироги… Все на ПП! Я смеюсь через силу, мою посуду и вдруг замечаю: тарелки звякают от того, что руки трясутся. Вот с таких вот пустяков

История моя началась, на первый взгляд, буднично. Людмила я, шестьдесят три года, два года на пенсии, квартиру сдаю — так спокойнее душа, да и заначка всегда к месту. Дачу содержать, лекарства покупать — сами понимаете. В тот мартовский вечер дочь буквально умоляла: — Мама, у Светки совсем беда. С мужем разошлись, снимать негде, да ты её помнишь — у нас на дне рождения в розовом сидела. Вот, мне неудобно… можно она на пару месяцев к тебе на квартиру? Друзья дочери — это почти что свои. Помню Светлану: нервная, суетливая, но вежливая. Соглашаюсь, а что — одна жила, теперь так вообще без крыши над головой. — Всё как обычно, — говорю, — только пусть паспорт, расписку, срок обговорим. — Мама, ну что ты?! Ей и так тяжело, ты не переживай, — отмахнулась дочь. Так пошла Светлана жить в мою квартиру. Первое время — шоколадка, цветы на 8 Марта, звонки, как дела. Оплату аккуратно переводила. Я расслабилась. Подумала — ну и хорошо, выручила человека… Чем дальше — тем тише звонки. На лето уехала н